ПЕРВЫЙ ВЫПУСК «ВОПРОСОВ ЛИТЕРАТУРЫ» ЗА 2012 ГОД

Номер открывается статьей В. Бачинина «Александр Шмеман и его “исследовательская лаборатория” по теологии литературы». Вот вывод статьи: «Теологический подход Шмемана к литературе позволял ему осуществлять принципиально иную контекстуализацию как отдельных художественных и публицистических текстов, так и всего литературного процесса в целом. Помещая их в систему особых координат, взятых не из сфер секулярной философии, культурологии или социологии, но из области библейско-христианского, тринитарного богословия, он неизменно обретал возможность усматривать в них те особые смыслы и ценности, которые оставались скрытыми от носителей нехристианского гуманитарного сознания» [27].

           Марина Абашева, входившая в жюри букеровской премии 2010 года, в статье «Литературная премия как инструмент» обозревает несколько произведений, получивших различные премии или выдвинутых на них. Это роман Г. Садулаева «Шалинский рейд» свидетельствующий «о том, как близко сосуществуют сегодня современная литература и современная журналистика» [32], роман М. Петросян «Дом, в котором», который автор предлагает «сравнить с компьютерной игрой. Персонажам словно был дан старт без заботы о финише» [34]. Упоминает критик и «блестящий, точный, плотный» роман М. Хемлин «Клоцвог». «Частная история Майи Клоцвог изложена в традициях зощенко-платоновского сказа, это смесь канцелярита и русско-еврейского говорка: “Я родилась в 1930 году и, как всё мое поколение, я видела много лишнего, что не украшало”. История в романе изложена предельно концентрированно. В ней в свернутом виде живут по-настоящему романные (будь они выписаны и развернуты) судьбы героев» [37]. В конце статьи критик переходит к  роману Е. Колядиной «Цветочный крест», «названному многократно и позором, и пошлостью, и кошмарным сном медиевиста (К. Анкудинов), и дискурсивным фурункулом (Мартын Ганин). Это курс на массовость (Е. Колядина, работавшая в череповецкой редакции журнала “Космополитен”, возможно, набила руку на “женских историях”), курс на интерес к нарративизированному национальному прошлому, на сюжетность, на приключение, на карнавальность, на “время женщин”, наконец.

          Всё это мы могли наблюдать в русской литературе последнего десятилетия, в том числе и в развитии ее премиальных сюжетов. Отчего же не признать, что мы находимся в конце какого-то литературного эона или в начале следующего? И почему бы литературному эксперту, работающему в жюри литературной премии, быть не пограничником, свято охраняющим рубежи, а специалистом, обслуживающим не маяк, но сканер или радар — приборы, улавливающие перемены в литературной жизни?» [40].

В разделе «Лица современной литературы» напечатаны три статьи. Статья Ольги Осьмухиной «Литература как прием» посвящена Татьяне Толстой. Вот вывод: «Сегодня остается сожалеть о том, насколько “роскошно-расточительно” распорядилась Толстая своим дарованием, с легкостью заменив весьма востребованное у читательской аудитории литературное творчество коммерчески успешными, но сомнительными во всех отношениях проектами» [53].

Статья Е. Погорелой «Marche fun?bre на окраине Китая»  посвящена Владимиру Сорокину. Начинает автор с «Очереди» 1985 г., замечая попутно, что слава «виртуоза литературного стиля» писателем явно не заслужена: «Сорокин, конечно же, никакой не стилист, а довольно нетребовательный имитатор, стирающий речевые границы, играющий с означающим так, что в процессе игры означаемое становится всё более резким, искусственным и неприглядным» [55]. Каждый новый рассказ или роман писателя «вскрывает слой допустимой реальности, мгновенно роняя или, точнее, вываливая читателя в запрещенную глубину — ту самую, где попахивает “биомасса”, текут кровь и гной, копошатся могильные черви» [57]. Перечисляяя мотивы романов Сорокина, автор замечает, что сегодня эти пассажи, «умело нагнетающие неприятие “авторитетов”, заставляют испытывать отвращение и к образу автора, у которого едва ли получилось остаться в нужный момент в стороне» [61].

            Е. Луценко поместила интервью с Алексеем Алехиным, гл. редактором журнала «Арион» («Поэзия — это любовь в широком смысле слова»). Это нужно прочесть — цитировать трудно, но вот наудачу один момент: Вопрос: — Нужно ли пропагандировать сегодняшнюю хорошую поэзию? Ответ:  Нужно популяризировать поэзию как таковую. Нужно приучать людей читать стихи. Человек, читающий стихи, всегда и богаче, и индивидуально независимей, и отзывчивей, и, мне думается, счастливей, потому что он более чутко воспринимает мир» [109].

В настоящий выпуск включен раздел «Памяти А. Карельского». Альберт Викторович Карельский (1936 — 1993), один из самых талантливых германистов, переводчик, автор нескольких капитальных книг, поминается здесь тремя статьями. Валерий Зусман («Кот в сапогах» Л. Тика: от текста к произведению) пишет о деконструкции «произведения»: «Под воздействием романтической иронии произведение, если понимать под ним “мещанскую драму”, “семейную картину” или модную в конце XVIII века оперу, распадается. Романтическая ирония порождает “текст”. Однако — взятый в целом и заключенный в раму раннеромантического мировосприятия — этот “текст” по воле автора и его идеальных читателей — достраивается, превращаясь в “произведение”» [182]. Татьяна Венедиктова («Железнодорожное чтение» как фактор литературной истории) заканчивает свою статью вопросами: «Сегодня мы чаще летаем, чем ездим, и впору говорить о самолетном чтении как составляющей культурного опыта. В любом случае, вопрос не снят. Считать ли чтение в пути (в буквальной и небуквальной его трактовке) обстоятельством, посторонним литературной истории или действенным ее фактором? Считать ли этот фактор разрушительным или по-своему созидательным? Очевидно, что это предмет вполне актуальной дискуссии, теоретической и практической, и учет исторического опыта для хода ее небезразличен [200]. Алексей Жеребин («Уайльдовский парадокс» Гейне) пишет о том, что известный парадокс О. Уайльда — «Жизнь подражает искусству куда более, чем искусство следует за жизнью», — предвосхищен за полвека до него в «Флорентийских ночах» Г. Гейне: «Природа, которая некогда дала художникам образцы, теперь, в свою очередь, подражает тем шедеврам, которые созданы были с ее помощью» [205].

            Сергей Кибальник посвятил свою статью («Псевдоединство младоэмигрантов: Гайто Газданов и Владимир Набоков») отношениям между двумя писателями, принадлежащими к одному поколению. Вот основной тезис статьи: « Газданов в этих статьях отстаивал необходимость создания «литературы в ее не европейском, а русском значении» и вспоминал в связи с этим толстовское требование «правильного морального отношения к тому, о чем он пишет» (V, 749). Набоков же сознательно и последовательно отрицал допустимость подобных требований, создавал литературу в ее как раз западном значении и в конце концов вполне органично перешел в англоязычную словесность, став одним из предтеч постмодернизма. В свою очередь, Газданов, имея полную возможность также начать писать на иностранном языке, в его случае на французском, которым он владел в совершенстве, включая и арго (которым написана значительная часть текста его «Ночных дорог»; в особенности это касается фрагментов первоначальной редакции, опубликованной в «Современных записках»), не только продолжал до конца жизни писать на русском языке, но пропитывал духом русской культуры даже свои поздние произведения с уже исключительно (или почти исключительно) нерусскими героями. Этим серьезным эстетическим разногласиям между двумя писателями в поздние годы вполне соответствуют и их заочные нелицеприятные высказывания или молчание о новых произведениях друг друга в письмах» [279].

Эрнест Акимов («Скупой рыцарь» — «The Covetous knight»)  пишет о том, что у Шекспира выражение Covetous knight не встречается, но есть герой, который вполне может быть так назван — это Тарквиний из поэмы «The Rape of Lucrece». В той же поэме есть герой по имени Тантал — это «пращур скупых рыцарей». «Образ Тантала, подсказанный шекспировской «Лукрецией», помогает нам понять не только шекспировскую поэму, но и феномен «скупого рыцаря» — «the covetous knight», скупого и алчущего одновременно. Шекспировский «вечно-изнывающий Тантал» (still-pining Tantalus), этот пращур всех жадно-скупых рыцарей, с одной стороны, подтверждает глубинное сходство между бароном Филиппом и царем Тарквинием, с другой — верифицирует пушкинскую этимологическую фигуру cupiditosus — скупой. Перевод «The Covetous Knight» — «Скупой рыцарь» — не точный, но конгениальный» [300].

Татьяна Меньщикова в заметке «Суворин и Надсон» задает вопрос: «Почему первый сборник поэта-декадента издал А. Суворин, который полагал, что «русские декаденты — подражатели. У них ровно ничего нет своего, начиная с самого названия» (из предисловия к пьесе Метерлинка «Тайны души»)? Ответ прост: Суворин ценил всё искреннее и молодое [383—387].

Н. Подосокорский прослеживает суворовскую легенду в творчестве Достоевского — она обнаруживается в записях к неосуществленному замыслу «Житие великого грешника», в «Двойнике» («пение петухом»), в генерале Иволгине из «Идиота», в «Бесах» (в рисунках на полях «Записной тетради»), в «Подростке» и «Браттьях Карамазовых» [388—398].

Виктор Есипов считает, что эпиграмму Пушкина на Гнедича («Крив был Гнедич поэт…», тщательно зачеркнутую поэтом и никому из его современников не известную, следует печатать в примечаниях, а не в основных текстах [418—421].

Елена Завьялова пишет о том, кто сидел в клетке Собакевича (с подробным орнитологическим очерком о дроздах и скворцах), Татьяна Геворкян в большой статье (Еще раз о книге М. Цветаевой «После России») говорит о структуре книги поэта, об отношениях с Пастернаком, о работах коллег.