С любезного разрешения автора мы помещаем статью о романе «Герой нашего времени».

Екатерина Демиденко. ПОПУТЧИК.

Повороты и перекрестки, дороги, расходящиеся в разные стороны и неожиданно сближающиеся… И дорога становится предлогом для знакомства: «Мы с Вами попутчики, кажется».

Роман начинается с путешествия по Военно-Грузинской дороге… Горный серпантин, ведущий вверх, к снежной вершине Крестовой горы, а потом вниз; дорога под нависшими скалами, вдоль обрывов и над ущельями… Приятно и полезно встретить попутчика на такой дороге, тем более если он окажется человеком опытным, да еще знакомым с местными обычаями. «За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в чем не бывало, несмотря на то, что она была доверху накладена… За нею шел ее хозяин, покуривая из маленькой кабардинской трубочки, обделанной в серебро. На нем был офицерский сюртук без эполет и черкесская мохнатая шапка. Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал, что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно поседевшие усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду».

Портрет Максима Максимыча чем-то напоминает портрет пушкинского станционного смотрителя: «Вижу, как теперь, самого хозяина, человека лет пятидесяти, свежего и бодрого, и его длинный зеленый сертук с тремя медалями на полинялых лентах».  И у Пушкина, и у Лермонтова речь заходит об одежде, которая так или иначе указывает на социальный статус персонажа.

«Офицерский сюртук без эполет» — верхняя часть военного мундира, без знаков отличия, повседневно-походная одежда офицера. Вообще, вдалеке от Петербурга, в условиях кавказской войны не соблюдались многие формальности, обязательные для  офицеров николаевского времени. Так и Максим Максимыч сразу, при первом знакомстве, разрешит Печорину вольности, привычные для кавказского офицера: «Да, пожалуйста, зовите меня просто Максим Максимыч, и, пожалуйста, — к чему эта полная форма? Приходите ко мне всегда в фуражке».

Мундир, оставаясь весьма почитаемым символом того или иного полка, становился в боевых условиях более практичным, освобождался от всего ненужного. Некоторая свобода в отношении военной одежды невольно противопоставлялась петербургской мундиромании. Самыми распространенными элементами этой свободы были сюртук без эполет и фуражка вместо форменной папахи. Сослуживцы Лермонтова (кто с осуждением, кто с восхищением) вспоминали, что сам поэт тоже охотно пользовался «свободой походной жизни» — носил сюртук без эполет, еще и отгибая назад неудобный стоячий воротник, «молодецки заламывал» белую холщовую фуражку. Пожалуй, стоит добавить и тот факт, что вольности, допускаемые в одежде, входили в контекст кавказского стиля жизни, существенно отличающегося от столичного простотой и безыскусностью — как в быте, так и в отношениях между людьми.

С особым почтением отзывается Максим Максимыч о Ермолове – герое Отечественной войны 1812 года, «покорителе Кавказа». В течение девяти лет Ермолов, в чьих руках была сосредоточена вся полнота военной и гражданской власти, проводил глубокие преобразования на Кавказе: он строил дороги и казенные здания, утверждал планы городов, он наладил почтовое сообщение, установил дипломатические отношения с Персией, расширив российские границы. Воздвигая крепости и кордонные линии, «сардарь Ермулла», как называли его горцы, железной рукой жестоко и бескомпромиссно усмирял непокорный Кавказ. Имя прославленного генерала, решительного и независимого в суждениях и потому «неудобного» для начальства, требовательного, но внимательного и справедливого по отношению к подчиненным, было среди кавказских армейцев чрезвычайно популярно.

Ко времени написания  «Героя нашего времени» Ермолов, навлекший на себя немилость императора, давно был в опале. Упоминание его в романе – тоже выражение общественной позиции.

Фамилия легендарного генерала прозвучит в романе еще дважды – при описании креста на перевале и при описании Пятигорска, когда Печорин упомянет в своих записках Ермоловские ванны.

Знаменитый поэт и партизан Денис Васильевич Давыдов, приходившийся Ермолову двоюродным братом, создает  в своих воспоминаниях образ «проконсула Кавказа». В частности, он пишет: «Ермолов был человек такой, какой необходим был для Кавказа. Смиряя железною рукою диких хищников, он мудрой справедливостью привлекал различные народы к признанию над собою власти нашего государя… Его продолжительному и славному управлению обязан был Кавказ своим устройством, спокойствием и безопасностью…Ни один почти начальник не внушал, подобно А.П. Ермолову, своим подчиненным такого глубокого уважения, безграничной преданности и боязни ослушаться его приказаний». И еще один весьма показательный для нас отрывок из военных записок Давыдова: «Мы большею частью видим, что начальники, щедро рассыпающие вокруг себя награды, более любимы своими подчиненными. Алексей Петрович приобрел всеобщую любовь совершенно иным путем; он награждал офицеров лишь после нескольких отличий, а потому всякая награда, полученная по его ходатайству, ценилась весьма высоко…»

Не случайно Ермолова Максим Максимыч называет по имени-отчеству, говорит о нем «приосанившись» и с гордостью сообщает повествователю о полученных при Ермолове чинах: «Когда он приехал на Линию, я был подпоручиком и при нем получил два чина за дела против горцев…». Эти два чина – поручик (старший лейтенант) и штабс-капитан (звание, занимавшее промежуточное положение между поручиком и майором). С тех пор  (при новом начальстве) Максим Максимыч, по-видимому, никаких чинов не получал, но это лишь увеличивает в его глазах и в глазах читателя ценность тех наград – данных Ермоловым.

Вспомним попутно, что Грушницкий, служивший на Кавказе уже в другие времена, имеет солдатский георгиевский крестик: «Между тем хотя грудь его увешана крестами, а чины нейдут» («Кавказец») — по всей вероятности, получить чин на Кавказе было значительно сложнее, чем георгиевский крестик. Разве? А майор Ковалёв? Заметим и то, что Грушницкий со своей показной храбростью уже награжден, а Максим Максимыч – из года в год честно и добросовестно исполняющий свои служебные обязанности — незаслуженно забыт. И «полное сияние пехотного армейского мундира» Грушницкого с «эполетами неимоверной величины» противопоставлены не только «солдатской шинели» (которую, кстати сказать, Грушницкий носит «по особенному роду франтовства»), но и сюртуку без эполет Максима Максимыча.

Уже первая реплика штабс-капитана показательна: из четырех знаменательных слов три стилистически окрашены: «так-с точно», — произносит Максим Максимыч, и из подробностей своего путешествия сообщает только, что едет в Ставрополь «с казенными вещами».

«С», приставляемая к концу слов – так называемый «словоерс» («слово» — название буквы «С» в старославянской азбуке + Ъ, называемый «ером») – то, что осталось от слова «государь», а позже «сударь», от вежливого обращения младшего к старшему. Эта небольшая прибавка к слову воспринималась вообще как знак почтения. Вспомним, что пренебрежение Онегина словоерсом раздражало его деревенских соседей: “Все «да» да «нет», не скажет «да-с» иль «нет-с»”. В середине XIX века речь со словоерсами становится характерной для людей незнатных и нечиновных,  а позже – даже знаком уничижения (у Достоевского, например). Однако для Максима Максимыча, человека старшего поколения, это, скорее всего, вполне привычная, вежливая речь (безусловно, невозможная ни для Печорина, ни для повествователя).

Речь Максима Максимыча, которую в своей статье В.Г. Белинский называет «простой мещанской речью», чем-то напоминает речь рассказчика из стихотворения Лермонтова «Бородино». Она пестрит разговорными (подчас даже просторечными) выражениями: «да-с», «животики надорвешь», «наделал он мне хлопот, не тем будь помянут», «Пренеприятное положение-с», «любит таскаться за Кубань с абреками», «бедный старичишка бренчит на трехструнной… забыл, как по-ихнему… ну да вроде нашей балалайки»… Эта речь наполнена риторическими обращениями к слушателю («знаете ли», «понимаете ли», «сами посудите», «сказать ли вам…», «поверите ли»); риторическими вопросами («Что прикажете делать?»),  восклицаниями («Уж такая разбойничья лошадь!», «Туда и дорога!», «Уж эта молодежь! Вечно некстати горячится…»).

Возможно, особенности речи в некоторой степени предопределены литературной традицией[1] («Повестями Белкина», «Вечерами на хуторе близ Диканьки»), но в «Герое нашего времени» образ Максима Максимыча мотивирован не только жанрово, но композиционно и концептуально. Кроме того, не стоит забывать, что в «Бэле» два рассказчика, а сама повесть весьма неоднородна стилистически.

Максим Максимыч вызывает уважение повествователя и умением «читать» природные приметы, и суждениями о местных обычаях. Нередко возникавшие на страницах романтических произведений жители экзотической страны, естественные и близкие к природе, превращаются в  «ужасных плутов», которые «любят деньги драть с проезжающих», или в нищий «преглупый народ», «не способный ни к какому образованию». Максим Максимыч противопоставляет осетин «кабардинцам или чеченцам», которые, по его словам, «разбойники, голыши, зато отчаянные башки», не случайно вольно или невольно он употребляет в разговоре о них определение «наши». В суждениях штабс-капитана сквозит невольное восхищение их военной сноровкой: «а, бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уж где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди – либо аркан на шее, либо пуля в затылке. А молодцы!».

О черкесах, о воинственных жителях Кавказа (чрезвычайно популярных в литературе того времени) мы узнаем в романе только от Максима Максимыча, видим их только через призму его восприятия. И они совершенно лишены привычного для тогдашнего читателя романтического ореола: из описания джигитовки, например, выделено лишь то, что «всегда один какой-нибудь оборвыш, засаленный, на скверной, хромой лошаденке, ломается, паясничает, смешит честную кампанию..».  У «ловкого, как бес» Казбича «огненные глаза», а «рожа… самая разбойничья». О хозяине дивного Карагеза он вообще прежде всего сообщает то, что тот «приводил.. в крепость баранов» для продажи. На вполне романтически мотивированный вопрос рассказчика, не «зачахла» ли Бэла «в неволе», «с тоски по родине», штабс-капитан отвечает: «Помилуйте, отчего же с тоски по родине? Из крепости видны были те же горы, что из аула, — а этим дикарям больше ничего не надобно». Впрочем, о героях «Бэлы» речь еще впереди. Пока же важно подчеркнуть, что в Максиме Максимыче повествователь находит человека, относящегося к местным жителям без пафоса и преувеличенного интереса, как-то «по-домашнему». Не случайно на вопрос, как у них празднуют свадьбу, он отвечает: «Да обыкновенно». И героем его рассказа становится не местный житель, какой-нибудь Али-Кара-Мирза, Мулла-Нур, Келим-бей или Аммалат-бек – персонаж необычный и экзотический для читателя (как в повестях Марлинского и писателей его «школы») — а приехавший в крепость из Петербурга Григорий Александрович Печорин.

Как человек наблюдательный и неглупый, Максим Максимыч, живя на Кавказе, приноравливается к быту и понятиям «народа дикого, любопытного»: он не даст лишних денег лукавым осетинам, «требующим на водку»; во время свадьбы лишний раз проверит, всё ли в порядке с его лошадью, вовремя уедет с праздника. В то же время он не откажет старому князю, пригласившему его на свадьбу: «мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин», может перевести Печорину содержание песни Бэлы  («хорошо знает по-ихнему»). И Казбича он потчует чаем, «потому что хотя разбойник он, а все-таки» кунак штабс-капитана. «Погрузившись» в кавказскую жизнь, Максим Максимыч невольно приобщается к ней. Не случайно «черные глаза» Бэлы он сравнивает с глазами горной серны, и Печорин, по его словам, «взвизгнул не хуже любого чеченца».

Да и речь его вольно или невольно пересыпается «местными» словечками: «Якши тхе, чек якши», — говорят о его лошади кабардинцы; «Йок», — отвечает Казбич Азамату. Любопытно, что автор переводит далеко не все подобные слова. Видимо, русский читатель уже хорошо знал, что, например,  «абрек» — это разбойник, «бешмет» — одежда кавказского жителя или жительницы, плотно облегающая в груди и в талии и доходящая до колен (бешмет входил даже в состав форменной одежды всех казачьих войск), «гяур»  —  иноверец, «калым» — выкуп за невесту, «чадра» — легкое женское покрывало у мусульман, закрывающее фигуру с головы до ног.

 «Маленькая кабардинская трубочка», «черкесская мохнатая шапка» и смуглый цвет лица, так же, как и чин – «штабс-капитан» – характерные черты «настоящего кавказца» – существа «полурусского, полуазиатского», описанного в физиологическом очерке Лермонтова, который так и называется «Кавказец». Это как бы развернутая биография армейского офицера, долго служившего на Кавказе, биография, написанная с большой долей иронии и показывающая условия формирования его характера и манеры поведения. К этому очерку мы вернемся еще не раз, пока же отметим, что Максим Максимыч, обладая некоторыми чертами кавказца, тем не менее получает совсем иную авторскую оценку и, по мнению критиков, выражает типичный русский характер: «Давно, давно мы не встречались в литературе нашей с таким милым и симпатичным характером, который тем приятнее для нас, что взят из коренного русского быта». (С. Шевырев «Герой нашего времени»).

    «Тут он начал щипать левый ус, повесил голову и призадумался» — эта фраза дает повод В.Г. Белинскому говорить о типичности образа: «И вот Максим Максимыч весь перед вами, с  своим  взглядом  на  вещи,  с своим оригинальным способом выражения! Вы еще так мало видели его, так  мало познакомились с ним,  а  уже  перед  вами  не  призрак,  волею  или  неволею принужденный автором служить связью  или  вертеть  колесо  его  рассказа,  а типическое лицо, оригинальный характер, живой человек! ...»

Действительно, характеризуя Максима Максимыча, повествователь нередко прибегает к обобщениям. Так, реплика штабс-капитана «Да, бывало!» становится поводом к рассуждению рассказчика (и автора!) о том, что «старые кавказцы любят поговорить, порассказать; им так редко это удается: другой лет пять стоит где-нибудь в захолустье с ротой, и целые пять лет ему никто не скажет «здравствуйте» (потому что фельдфебель говорит «здравия желаю»)».

«По-ихнему, он был совершенно прав», — скажет Максим Максимыч о мести Казбича отцу Бэлы, и эта его способность «применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить», поражает рассказчика и возводится в ранг русской национальной черты.

Именно в связи со способностью Максима Максимыча восхищаться природой прозвучит рассуждение о том, что «в сердцах простых чувство красоты и величия природы сильнее, живее во сто крат, чем в нас, восторженных рассказчиках на словах и на бумаге».

Добрый, простой, прямодушный, по-житейски мудрый, Максим Максимыч чужд романтического позерства: «Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть привыкнуть скрывать невольное биение сердца…». 

С отеческой нежностью относится он к Бэле: «Славная была девочка эта Бэла! Я, наконец, к ней так привык, как к дочери, и она меня любила. Надо вам сказать, что у меня нет семейства; об отце и матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше…». Максим Максимыч с восхищением вспоминает ее песни и танцы (этим искусством она, по его мнению, во много  раз превосходит как «губернских барышень», так и посетительниц «Благородного собрания»), ее веселость и проказы, но, тем не менее, для него она всё равно остается дикаркой: «Ага! – подумал я, — и в тебе, душенька, не молчит разбойничья кровь». Интересно, что и при описании Бэлы Максим Максимыч отмечает: «Григорий Александрович наряжал ее как куколку, холил и лелеял; и она у нас так похорошела, что чудо; с лица и с рук сошел загар, румянец разыгрался на щеках…». Романтический образ горянки уступает место более привычному для Максима Максимыча женскому портрету – это и обозначает «похорошела».

               Он искренен в своем желании помочь Бэле, но ничего не может сделать для нее: «Я, знаете, никогда с женщинами не обращался; думал, думал, чем ее утешить, и ничего не придумал…». Это бессилие порождает даже некоторое раздражение Максима Максимыча в свой собственный адрес: «Ну, право, вспомнить смешно: я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька».

            История Бэлы, рассказанная Максимом Максимычем, уж конечно, не ограничивается жанром «путевых записок». В этой повести читатель знакомится с главным героем романа, заявленным в названии как герой времени. И именно Максим Максимыч – далекий от Печорина и по социальному статусу, и по «жизненному укладу» — впервые дает характеристику этому герою: «Славный был малый, смею вас уверить; только немножко странен». Рассказывая о своем приятеле, чуждый романтизма Максим Максимыч, как это ни удивительно, отмечает в Печорине именно те черты, которые свойственны романтическому герою. Правда, в изложении штабс-капитана они приобретают несколько иное звучание. Так, казалось бы, ничем не мотивированные – «романтические» —  перепады настроения излагаются в совершенно бытовом контексте: «ставнем стукнет – он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам  слова не добьешься, зато  иногда как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха». Некая тайна, окружающая поведение и прошлое героя трактуется так: «с большими был странностями, и, должно быть, богатый человек: сколько у него было разных дорогих вещиц». Умение подчинять других своей власти звучит как  «…есть люди, с которыми непременно должно соглашаться». Решительность в осуществлении самых смелых замыслов отражаются в убеждении Максима Максимыча, что Печорин, по его мнению, «в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя. Таков уж был человек, Бог его знает!». Особенно показательно свойственное романтическим героям упорство в достижении поставленной цели — «таков уж был человек: что задумает – подавай…». Правда, в устах Максима Максимыча оно обретает объяснение: «видно, в детстве был маменькой избалован». Отметит штабс-капитан и роковые случайности, играющие видную роль в судьбе любого уважающего себя романтического героя: «Ведь есть, право, этакие люди, у которых на роду написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи». Интересно, что это высказывание «отзовется» в конце романа, когда Печорин захочет обсудить с Максимом Максимычем историю, описанную в главе «Фаталист».

            Главная странность Печорина заключается в неоднозначности героя, в нетипичности его поведения. С ним и Максим Максимыч не может вести себя так, как он привык.

            Печорин ставит в тупик штабс-капитана, который пытается действовать «по правилам», своими откровенными ответами, далекими от привычных для Максима Максимыча рассуждений: «Вот они сладили это дело – по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому что по-ихнему он все-таки ее муж, а что Казбич разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж я мог отвечать против этого?..»

            Или в диалоге:

             — Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо.

            — Что нехорошо?

            — Да то, что ты увез Бэлу...

            — Да когда она мне нравится?...

            Ну, что прикажете отвечать на это? Я стал в тупик.

            И дальше – об отце:

            — Да он узнает, что она здесь?

            — А как он узнает?

            Я опять стал в тупик.

Немного наивно и смешно выглядит штабс-капитан, когда, желая выразить официально негативное отношение к поступку Печорина, он надевает эполеты и шпагу, обращается к своему подчиненному «господин прапорщик» и требует такого же обращения к себе: «Я не Максим Максимыч: я штабс-капитан». Пассаж со шпагой («Оставьте ее [Бэлу] у меня, а у себя мою шпагу…») сводит к нулю символику ареста, однако же Максим Максимыч только после формального выполнения своего долга пытается поговорить с Печориным по душам. Кончается же всё неизбежным: «Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться».

            Сам того не замечая, Максим Максимыч поддерживает своеобразную «игру» Печорина, заключая с ним пари о Бэле. Для  него Печорин совершенно непредсказуем: «я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя».

            Апофеоз непонимания – переданный Максимом Максимычем монолог Печорина. Внимательный читатель заметит, что в нем как будто звучит уже не голос штабс-капитана, а голос самого Печорина. Только небольшой комментарий в финале опять возвращает нас к знакомому стилю речи: «Что за диво! Скажите-ка, пожалуйста, вы вот, кажется, бывали в столице, и недавно: неужто тамошняя молодежь вся такова?».

Подобно тому, как Максим Максимыч не понял Печорина, он не понял и повествователя («штабс-капитан не понял этих тонкостей»). Показательно, что именно в этом фрагменте, в разговоре об англичанах, появляется явная ирония рассказчика в адрес его попутчика.

Максим Максимыч – человек иных правил и иного круга, чем Печорин. Разница между ними не только в социальном статусе и в уровне обеспеченности, не только в мировоззрении и в условиях жизни, она касается их психологии. «Внутренняя жизнь» Печорина, его психологическое состояние в повести «Бэла» еще скрыты от читателя, скрыты и от Максима Максимыча (во всяком случае, попытка Печорина объяснить  ему  свое поведение терпит полный крах). Максим Максимыч видит лишь результат сложных, неоднозначных и глубоких процессов, проходящих в душе героя. И этот результат пугает и отталкивает его. Так, после смерти Бэлы штабс-капитан замечает о Печорине: «его лицо ничего не выражало особенного, и мне стало досадно: я бы на его месте умер с горя», «он поднял голову и засмеялся… У меня мороз пробежал по коже от этого смеха…». Но минуту назад в разговоре с повествователем он же, Максим Максимыч, говорил о том, что Печорин «сделался бледен, как полотно», а через минуту скажет: «Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка…». Да и смех его слышал штабс-капитан тогда, когда, по его же собственным словам, «больше для приличия  хотел утешить его…».

Парадоксальная ситуация: рассуждая о горцах, Максим Максимыч готов понять и объяснить их поступки («по-ихнему он был совершенно прав» — это о Казбиче, убившем отца Бэлы), но это его свойство совершенно не распространяется на Печорина – русского офицера, человека, казалось бы, той же самой культуры.

Любопытен и тот факт, что события, связанные с Печориным, – по-видимому, самое яркое воспоминание штабс-капитана, самое интересное, что мог он рассказать. Показательно, что дальнейшие рассуждения Максима Максимыча мало привлекают повествователя: «тут он пустился в длинную диссертацию о том, как неприятно узнавать новости годом позже», и из внимательного слушателя повествователь превращается в обычного попутчика: «Я не перебивал его и не слушал». Эта тема отзовется в следующей главе фразой: «Он уж рассказал об себе всё, что было занимательного…».  Герои из рассказа штабс-капитана как бы приобретают самостоятельную ценность и заслоняют его самого. Не случайно по дороге рассказчик «опять заводит разговор о Печорине и Бэле». Не случайно в финале повести рассказчик как будто специально (хотя и вполне традиционно) привлекает внимание читателя к личности Максима Максимыча: «Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч —  человек, достойный уважения?..»

Но для рассказчика Максим Максимыч станет именно попутчиком: «Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились»: «Первый день я провел скучно; на другой день рано утром въезжает на двор повозка… А! Максим Максимыч!.. Мы встретились как старые приятели. Я предложил ему свою комнату. Он не церемонился, даже ударил меня по плечу и скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..». Любопытен тот факт, что Максим Максимыч появляется как раз тогда, когда рассказчик начинает скучать («скука» — весьма важное слово в лексиконе Печорина). Да и эпизод в целом напоминает знакомство Максима Максимыча и Печорина: «Вам будет немножко скучно… ну, да мы с вами будем жить по-приятельски. Да, пожалуйста, зовите меня просто Максим Максимыч…».  Искренность чувств Максима Максимовича, безусловно, вызывает сочувствие, но в глазах повествователя штабс-капитан все-таки чудаковат, выражая свои чувства таким образом. Потому и оценка действий Максима Максимыча при встрече с Печориным не так уж однозначна: «Добрый Максим Максимыч сделался упрямым, сварливым штабс-капитаном! И отчего? Оттого, что Печорин в рассеянности или от другой причины протянул ему руку, когда тот хотел кинуться к нему на шею!». Сцена у ворот владикавказской гостиницы находит, таким образом, отражение в эпизоде новой встречи рассказчика и Максима Максимыча.

«Мы молчали. Об чем было нам говорить?» — какая разница с тем, что было в предыдущей повести, когда Максим Максимыч воспринимался именно как рассказчик.

Существенны и стилистические изменения: в «Бэле» Максим Максимыч предстает опытным кавказцем, человеком, знающим быт и нравы горцев, чувствующим и понимающим природу. И хотя замечания рассказчика на его счет порой ироничны, общий тон вполне серьезен. В начале повести «Бэла» Максим Максимыч «молча отвечает на поклон», пуская «огромный клуб дыма», «лукаво улыбается», «значительно» глядя на менее опытного собеседника. Его жесты значительны («штабс-капитан не отвечал ни слова и указал мне пальцем на высокую гору, поднимавшуюся прямо против нас»), знание кавказских нравов и природных примет вызывают в повествователе благоговение.

В главе «Максим Максимыч» авторитетность суждений штабс-капитана о горцах, о природе, о кавказской жизни сменяются его «глубокими сведениями» в… «поваренном искусстве».

Иным становится и жест: «Печорин?.. Ах, Боже мой!..» — воскликнул Максим Максимыч, дернув меня за рукав», «штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно схватил его руку обеими руками», «Постой! Постой! – закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь за дверцы коляски». Меняется и характер действия: «он наскоро выхлебнул чашку, отказался от второй и ушел опять за ворота в каком-то беспокойстве». Или уж совсем не соответствующее его степенности и значительности: «Он побежал, как будто члены его получили опять юношескую гибкость».

Речь Максима Максимыча (одно из весьма значимых средств психологической характеристики персонажа) приобретает некоторую отрывистость и поспешность — в противоположность «Бэле», где она обстоятельна и рассудительна. Паузы в коротком диалоге с Печориным в главе «Максим Максимыч» психологически точно передают состояние штабс-капитана: «А..ты?.. а вы?.. Сколько лет… Сколько дней.. да куда это?». И «пробормотал», «проворчал» по отношению к Максиму Максимычу принципиально невозможны в «Бэле».

Как только дело касается Печорина, авторитетность Максима Максимыча наталкивается на непреодолимые преграды: так было с Бэлой («Когда она мне нравится»), так и теперь, штабс-капитан ошибается, иронизируя над владельцем коляски.

И с лакеем Печорина – «балованным слугой ленивого барина  — чем-то вроде русского фигаро» (по меткому определению повествователя), Максим Максимыч ведет себя немного наивно: «Мы с твоим барином были приятели, — прибавил он, ударив дружески по плечу лакея, так что заставил его пошатнуться». (Это еще один жест «невпопад» после встречи с самим рассказчиком). А потом обещает ему «восьмигривенный на водку». Восьмигривенный – монета в 80 копеек, которая использовалась только на Кавказе и в Закавказье (это персидская серебряная монета в четыре абаза — четыре  двугривенных). Конечно, «довольно хорошо одетый для лакея» слуга Печорина «сделал презрительную мину, слыша такое скромное обещание».

Для человека, читающего роман не впервые, весьма наивными покажутся и слова Максима Максимыча о Печорине: «Ведь сейчас прибежит!» — не очень-то согласуется подобное действие с характером им же описанного в предыдущей главе главного героя.

Вообще во второй повести романа обнажается пропасть, существующая между Печориным и Максимом Максимычем, усиливаются те различия, которые уже были намечены в предыдущей главе (о них шла речь чуть выше). И щегольская английская коляска, и балованный слуга, и одежда – всё это подчеркивает, что, говоря современным языком, «уровень жизни» светского человека Печорина совершенно не сравним с уровнем жизни армейца Максима Максимыча. Может быть, не случайно штабс-капитан носит имя, весьма популярное в XIX веке среди простого сословия (даром, что происходит оно от  латинского «максимус» — величайший). Подчеркнут и социальный статус Печорина: он «остался ужинать и ночевать у полковника Н», с которым, кстати сказать, штабс-капитан не знаком. Возникает тема Петербурга (свое развитие она получит в «Княжне Мери», где речь пойдет именно о светской роли «героя нашего времени»). Штабс-капитан расценивает Петербург прежде всего как источник пустых светских соблазнов: «Вишь, каким он франтом сделался, как побывал опять в Петербурге… Что за коляска!.. Сколько поклажи!.. И лакей такой гордый!.. – Эти слова были произнесены с иронической улыбкой». А чуть позже штабс-капитан, обобщая свои мысли о молодежи, скажет повествователю: «Вы молодежь светская, гордая: еще пока здесь, под черкесскими пулями, так вы туда-сюда… а после встретишься, так стыдитесь и руку протянуть нашему брату». Максим Максимыч, как видно из уже приведенных фрагментов, безусловно, осознает разницу между собой и Печориным. В его глазах она сводится к возрасту и жизненному укладу: «Что ему во мне? Я не богат, не чиновен, да и по летам ему совсем не пара…», «Где нам, необразованным старикам, за вами гоняться!». В этих фрагментах опять же сказывается разница в психологическом состоянии героев: на самом деле поведение Печорина обусловлено гораздо более глубокими и сложными мотивациями.

В главе «Максим Максимыч» более явной становится несхожесть штабс-капитана и Печорина  в проявлении чувств. Финал истории с Бэлой, где штабс-капитан обвиняет Печорина в бесчувствии, имеет как бы свое психологическое продолжение. В отличие от Печорина, эмоции у Максима Максимыча выплескиваются наружу, и скрыть их от проницательного повествователя у него не получается: «Я.. проспал бы спокойно, если б, уж очень поздно, Максим Максимыч, взойдя в комнату, не разбудил меня. Он бросил трубку на стол, стал ходить по комнате, шевырять в печи, наконец лег, но долго кашлял, плевал, ворочался…». Его искренняя уверенность в дружбе Печорина приводит к досаде и разочарованию, вполне понятной повествователю. Но даже в этом эпизоде  жалость соседствует с иронией: уж если Максим Максимыч скрывает свое состояние, это хорошо видно наблюдательному человеку. Отсюда и ироническое «Уж не клопы ли вас кусают…». Во всем этом отрывке бытовые подробности поведения снижают стиль повествования и в то же время являются элементами психологической характеристики персонажа.

В главе «Максим Максимыч» естественность и простота штабс-капитана сменяются подчас некоторой наигранностью и даже позерством – впрочем, не весьма искусным: «Он был печален и сердит, хотя старался скрыть это»; «Да, — сказал он наконец, стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза досады по временам сверкала на его ресницах…»; «он отвернулся, чтоб скрыть свое волнение…»; «у него был какой-то принужденный, холодный вид».

Во второй повести «Героя нашего времени» Максим Максимыч из рассказчика становится одним из главных действующих лиц, и его поведение и характер подвергаются художественному исследованию. И теперь штабс-капитан вызывает не столько уважение, сколько сочувствие. Не случайно в этой повести повествователь называет его «старик», «мой старик», «бедный старик»  — так же, как и Пушкин своего Самсона Вырина.

В изображении переживания Лермонтов нередко следует пушкинской традиции: «Долго стоял он неподвижно, наконец, увидел за обшлагом своего рукава сверток бумаг; он вынул их и развернул несколько пяти и десятирублевых смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись на глазах его – слезы негодования! Он сжал бумажки в комок, бросил их наземь, притоптал каблуком и пошел... Отошед несколько шагов, он остановился, подумал... воротился... но ассигнаций уже не было». Так описывается горе отвергнутого отца в «Станционном смотрителе»[2]. А вот соответствующий фрагмент из повести «Максим Максимыч»: «Давно уж не слышно было ни звона колокольчика, ни стука колес по кремнистой дороге, — а бедный старик еще стоял на том же месте в глубокой задумчивости. — Да, — сказал он наконец, стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза досады по временам сверкала на его ресницах, — конечно, мы были приятели, — ну, да что приятели в нынешнем веке».

Сочувствие повествователя (и читателя) подчеркивает самоценность персонажа, не случайно в одной из исследовательских работ о «Герое нашего времени» говорится, что в этой сцене «Лермонтов опрокидывает романтическую философию гениальности. Ведь по романтической формуле соотношения между гениальной натурой и обществом Максим Максимыч должен был бы явиться представителем тупоумной толпы, попирающей непризнанного гения. Вместо того в Максиме Максимыче воплощены мудрость и прямодушие народа..»[3].

Уже первая реплика Максима Максимыча в повести «Бэла», указывающая на цель его путешествия, вводит в роман тему служебного долга. Из многочисленных офицеров, упоминающихся в «Герое нашего времени», служит – добросовестно и давно – только Максим Максимыч. Своеобразно (не без авторской иронии) преломляется эта тема в истории с похищением Бэлы (эпизод с арестом Печорина), она же усугубляет огорчение штабс-капитана после встречи с главным героем: «…бедный старик, в первый раз от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности, говоря языком бумажным, — и как же он был вознагражден!»

Образ Максима Максимыча вызвал  симпатию всех критиков, писавших о «Герое нашего времени», даже император Николай Первый при общем непринятии романа Лермонтова «высочайше одобрил» его. Этот образ дал начало целой галерее типов, по-видимому, сыграл немалую роль в формировании образа истинного героя в военных произведениях Толстого.

Для Печорина же Максим Максимыч так и остается «попутчиком» — человеком, с которым на недолгое время сошелся его жизненный путь. Только «попутчиком». Он помнит о нем («Ах, точно… мне вчера говорили»), но не торопится встретиться. Его путь теперь лежит совсем в другую сторону: «ну, какой бес несет его теперь в Персию?.. Смешно, ей-богу, смешно!..»

Но если для Печорина и для повествователя Максим Максимыч – просто попутчик, то вряд ли можно сказать то же самое об авторе. Не случайно в финале романа опять упоминается Максим Максимыч: Печорин пытается обсудить с ним предопределение, но взгляд штабс-капитана ничего не прибавляет и не убавляет в ответе на главный вопрос повести «Фаталист», он просто как бы переводит его «в другую сферу», лишает романтического ореола.

            Такой своеобразный «трезвый» и простой взгляд необходим Лермонтову как инструмент переосмысления, снижения романтических ситуаций. Действительно, Максим Максимыч трезво судит о природе и действительно знает ее особенности: она лишена в его глазах романтического ореола, но не утратила своей естественной красоты, способной трогать душу. В его представлении ничего романтического нет в разбойнике Казбиче и татарчонке Азамате, а похищение Бэлы  штабс-капитан воспринимает как некий «незаконный» поступок Печорина, хотя понимает, что из окна крепости «она видит те же горы» И, наконец, он «не любит метафизических прений».

Герой этот написан не без иронии, но противопоставление Печорина и Максима Максимыча неоднозначно: штабс-капитан добр, человечен, прост (в сравнении с Печориным, разумеется), хотя и явно проигрывает главному герою в активности, уровне интеллекта.

Его рассказ позволяет увидеть в Печорине упорство и изобретательность, пренебрежение к «правилам», артистизм натуры, решительность. А с другой стороны – именно образ штабс-капитана обнажает индивидуализм и индифферентизм героя, его равнодушие к человеческой личности.

Важно и то, что именно ему, Максиму Максимычу, первому доверяет автор рассказ о Печорине,  показывает его взгляд на героя времени. И— сюжетно – именно он отдает повествователю дневник главного героя. И, конечно, не случайно то, что сам Максим Максимыч показан в романе с нескольких точек зрения: о нем рассказывает повествователь, он сам рассказывает о жизни в крепости, и, наконец, о нем в своих «Записках» пишет Печорин.

 

 

 

 



[1] В.В.Виноградов. Стиль прозы Лермонтова. – «Литературное наследство», Т. 43—44. М., 1941.

[2] Материал для сравнения взят из статьи В.В. Виноградова «Стиль прозы Лермонтова». – «Литературное наследство», т. 43—44. М., 1941. С. 576.

[3] Л.Я. Гинзбург «Творческий путь Лермонтова», с. 171.