А. ПУШКИН. <НАБРОСКИ ПРЕДИСЛОВИЯ К «БОРИСУ ГОДУНОВУ»>

I

Voici ma trag?die puisque vous la voulez absolument, mais avant que de la lire j’exige que vous parcouriez le dernier tome de Karamzine. Elle est remplie de bonnes plaisanteries et d’allusions fines ? l’histoire de ce temps-l? comme nos sous-?uvres de Kiov et de Kamenka. Il faut les comprendre sine qua non.

A l’exemple de Shakespeare je me suis born? ? d?velopper une ?poque et des personnages historiques sans rechercher les effets th??trals, le path?tique romanesque etc... le style en est m?lang?.— Il est trivial et bas l? o? j’ai ?t? oblig? de faire intervenir des personnages vulgaires et grossiers — quand aux grosses ind?cences, n’y faites pas attention: cela a ?t? ?crit au courant de la plume, et dispara?tra ? la premi?re copie. Une trag?die sans amour souriait ? mon imagination. Mais outre que l’amour entrait beaucoup dans le caract?re romanesque et passionn? de mon aventurier, j’ai rendu Дмитрий amoureux de Marina pour mieux faire ressortir l’?trange caract?re de cette derni?re. Il n’est encore qu’esquiss? dans Karamzine. Mais certes c’?tait une dr?le de jolie femme. Elle n’a eu qu’une passion et ce fut l’ambition, mais ? un degr? d’?nergie, de rage qu’on a peine ? se figurer. Apr?s avoir go?t? de la royaut?, voyez-la, ivre d’une chim?re, se prostituer d’aventuriers en aventuriers — partager tant?t le lit d?go?tant d’un juif, tant?t la tente d’un cosaque, toujours pr?te ? se livrer ? quiconque peut lui pr?senter la faible esp?rance d’un tr?ne qui n’existait plus. Voyez-la braver la guerre, la mis?re, la honte, en m?me temps traiter avec le roi de Pologne de couronne ? couronne et finir mis?rablement l’existence la plus orageuse et la plus extraordinaire. Je n’ai qu’une sc?ne pour elle, mais j’y reviendrai si Dieu me pr?te vie. Elle me trouble comme une passion. Elle est horriblement polonaise comme le disait la cousine de M-me Lubomirska.

Гаврила Пушкин est un de mes anc?tres, je l’ai peint tel que je l’ai trouv? dans l’histoire et dans les papiers de ma famille. Il a eu de grands talents, homme de guerre, homme de cour, homme de conspiration surtout. C’est lui et Плещеев qui ont assur? le succ?s du Самозванец par une audace inou?e. Apr?s je l’ai retrouv? ? Moscou l’un des 7 chefs qui la d?fendaient en 1612, puis en 1616 dans la Дума si?geant ? c?t? de Козьма Minine, puis воевода ? Нижний, puis parmi les d?put?s qui couronn?rent Romanof, puis ambassadeur. Il a ?t? tout, m?me incendiaire comme le prouve une грамота que j’ai trouv?e ? Погорелое Городище — ville qu’il fit br?ler (pour la punir de je ne sais quoi) ? la mode des proconsuls de la Convention Nationale.

Je compte revenir aussi sur Шуйский. Il montre dans l’histoire un singulier m?lange d’audace, de souplesse et de force de caract?re. Valet de Godounof il est un des premiers boyards ? passer du c?t? de Дмитрий. Il est le premier qui conspire et c’est lui-m?me, notez cela, qui se charge de retirer les marrons du feu, c’est lui-m?me qui vocif?re,qui accuse, qui de chef devient enfant perdu. Il est pr?t ? perdre la t?te, Дмитрий lui fait gr?ce d?j? sur l’?chafaud, il l’exile et avec cette g?n?rosit? ?tourdie qui caract?risait cet aimable aventurier il le rappelle ? sa cour, il le comble de biens et d’honneurs. Que fait Шуйский qui avait fris? de si pr?s la hache et le billot? Il n’a rien de plus press? que de conspirer de nouveau, de r?ussir, de se faire ?lire tsar, de tomber et de garder dans sa ch?te plus de dignit? et de force d’?me qu’il n’en eut pendant toute sa vie.

Il y a beaucoup du Henri IV dans Дмитрий. Il est comme lui brave, g?n?reux et gascon, comme lui indiff?rent ? la religion — tous deux abjurant leur foi pour cause politique, tous deux aimant les plaisirs et la guerre, tous deux se donnant dans des projets chim?riques — tous deux en butte aux conspirations... Mais Henri IV n’a pas ? se reprocher Ксения — il est vrai que cette horrible accusation n’est pas prouv?e et quant ? moi je me fais une religion de ne pas y croire.

Грибоедов a critiqu? le personnage de Job; le patriarche, il est vrai, ?tait un homme de beaucoup d’esprit, j’en ai fait un sot par distraction.

En ?crivant ma Годунов j’ai r?fl?chi sur la trag?die, et si je me m?lais de faire une pr?face, je ferais du scandale. C’est peut-?tre le genre le plus m?connu. On a t?ch? d’en baser les lois sur la vraisemblance, et c’est justement elle qu’exclut la nature du drame; sans parler d?j? du temps, des lieux etc. quel diable de vraisemblance y a-t-il dans une salle coup?e en deux dont l’une est occup?e par 2000 personnes, sens?es n’?tre pas vues par celles qui sont sur les planches?.

2) La langue. Par exemple le Philoct?te de la Harpe dit

en bon fran?ais apr?s avoir entendu une tirade de Pyrrhus: H?las j’entends les doux sons de la langue grecque. Tout cela n’est-il pas d’une invraisemblance de convention? Les vrais g?nies de la trag?die ne se sont jamais souci?s d’une autre vraisemblance que celle des caract?res et des situations. Voyez comme Corneille a bravement men? le Cid: ha, vous voulez la r?gle de 24 heures? Soit. Et l?-dessus il vous entasse des ?v?nements pour 4 mois. Rien de plus ridicule que les petits changements des r?gles re?ues. Alfieri est profond?ment frapp? du ridicule de l’a parte, il le supprime et l?-dessus alonge le monologue. Quelle pu?rilit?!

Ma lettre est bien plus longue que je ne l’avais voulu faire. Gardez-la, je vous prie, car j’en aurai besoin si le diable me tente de faire une pr?face.

30 jan. 1829, S.-Pb. <см. перевод>

II

C отвращением решаюсь я выдать в свет свою трагедию и хотя я вообще всегда был довольно равнодушен к успеху иль неудаче своих сочинений, но признаюсь, неудача «Бориса Годунова» будет мне чувствительна, а я в ней почти уверен. Как Монтань, могу сказать о своем сочинении: C’est une ?uvre de bonne foi. < Это добросовестное произведение. (Франц.)>

Писанная мною в строгом уединении, вдали охлаждающего света, плод постоянного труда, трагедия сия доставила мне всё, чем писателю насладиться дозволено: живое вдохновенное занятие, внутреннее убеждение, что мною употреблены были все усилия, наконец, одобрения малого числа людей избранных.

Трагедия моя уже известна почти всем тем, коих мнениями я дорожу. В числе моих слушателей одного недоставало, того, кому обязан я мыслию моей трагедии, чей гений одушевил и поддержал меня; чье одобрение представлялось воображению моему сладчайшею наградою и единственно развлекало меня посреди уединенного труда.

III

Изучение Шекспира, Карамзина и старых наших летописей дало мне мысль облечь в драматические формы одну из самых драматических эпох новейшей истории. Не смущаемый никаким иным влиянием, Шекспиру я подражал в его вольном и широком изображении характеров, в небрежном и простом составлении планов, следовал я в светлом развитии происшествий, в летописях старался угадать образ мыслей и язык тогдашнего времени. Источники богатые! Умел ли ими воспользоваться — не знаю,— по крайней мере, труды мои были ревностны и добросовестны.

Долго не мог я решиться напечатать свою драму. Хороший иль худой успех моих стихотворений, благосклонное или строгое решение журналов о какой-нибудь стихотворной повести доныне слабо тревожили мое самолюбие. Критики слишком лестные не ослепляли его. Читая разборы самые оскорбительные, старался я угадать мнение критика, понять со всевозможным хладнокровием, в чем именно состоят его обвинения. И если никогда не отвечал я на оные, то сие происходило не из презрения, но единственно из убеждения, что для нашей литературы il est indiff?rent < безразлично. (Франц.)>, что такая-то глава «Онегина» выше или ниже другой. Но, признаюсь искренно, неуспех драмы моей огорчил бы меня, ибо я твердо уверен, что нашему театру приличны народные законы драмы Шекспировой, а не придворный обычай трагедий Расина, и что всякий неудачный опыт может замедлить преобразование нашей сцены. («Ермак» А.С. Хомякова есть более произведение лирическое, чем драматическое. Успехом своим оно обязано прекрасным стихам, коими оно писано.)

Приступаю к некоторым частным объяснениям. Стих, употребленный мною (пятистопный ямб), принят обыкновенно англичанами и немцами. У нас первый пример оному находим мы, кажется, в «Аргивянах»; А. Жандр в отрывке своей прекрасной трагедии, писанной стихами вольными, преимущественно употребляет его. Я сохранил цезурку французского пентаметра на второй стопе — и, кажется, в том ошибся, лишив добровольно свойственного ему разнообразия. Есть шутки грубые, сцены простонародные. Хорошо, если поэт может их избежать,— поэту не должно быть площадным из доброй воли,— если же нет, то ему нет нужды стараться заменять их чем-нибудь иным.

Нашед в истории одного из предков моих, игравшего важную роль в сию несчастную эпоху, я вывел его на сцену, не думая о щекотливости приличия, con amore < с любовью. (Итал.)>, но безо всякой дворянской спеси. Изо всех моих подражаний Байрону дворянская спесь была самое смешное. Аристокрацию нашу составляет дворянство новое; древнее же пришло в упадок, права его уравнены с правами прочих состояний, великие имения давно раздроблены, уничтожены, и никто, даже самые потомки и проч. Принадлежать старой аристокрации не представляет никаких преимуществ в глазах благоразумной черни, и уединенное почитание к славе предков может только навлечь нарекание в странности или бессмысленном подражании иностранцам.

Переводы иноязычных текстов

1. Вот моя трагедия, раз уж вы непременно хотите ее, но я требую, чтобы прежде прочтения вы пробежали последний том Карамзина. Она полна славных шуток и тонких намеков на историю того времени, вроде наших киевских и каменских обиняков. Надо понимать их — это Sine qua non < Это непременное условие. (Латин.)>.

По примеру Шекспира я ограничился развернутым изображением эпохи и исторических лиц, не стремясь к сценическим эффектам, к романтическому пафосу и т. п... Стиль трагедии смешанный. Он площадной и низкий там, где мне приходилось выводить людей простых и грубых,— что касается грубых непристойностей, не обращайте на них внимания: это писалось наскоро и исчезнет при первой же переписке. Меня прельщала мысль о трагедии без любовной интриги. Но, не говоря уже о том, что любовь весьма подходит к романическому и страстному характеру моего авантюриста, я заставил Дмитрия влюбиться в Марину, чтобы лучше оттенить ее необычный характер. У Карамзина он лишь бегло очерчен. Но, конечно, это была странная красавица. У нее была только одна страсть: честолюбие, но до такой степени сильное и бешеное, что трудно себе представить. Посмотрите, как она, вкусив царской власти, опьяненная несбыточной мечтой, отдается одному проходимцу за другим, деля то отвратительное ложе жида, то палатку казака, всегда готовая отдаться каждому, кто только может дать ей слабую надежду на более уже не существующий трон. Посмотрите, как она смело переносит войну, нищету, позор, в то же время ведет переговоры с польским королем как коронованная особа с равным себе, и жалко кончает свое столь бурное и необычайное существование. Я уделил ей только одну сцену, но я еще вернусь к ней, если бог продлит мою жизнь. Она волнует меня как страсть. Она ужас до чего полька, как говорила кузина г-жи Любомирской.

Гаврила Пушкин — один из моих предков, я изобразил его таким, каким нашел в истории и в наших семейных бумагах. Он был очень талантлив — как воин, как придворный и в особенности как заговорщик. Это он и Плещеев своей неслыханной дерзостью обеспечили успех Самозванца. Затем я снова нашел его в Москве в числе семи начальников, защищавших ее в 1612 году, потом в 1616 году, заседающим в Думе рядом с Козьмой Мининым, потом воеводой в Нижнем, потом среди выборных людей, венчавших на царство Романова, потом послом. Он был всем, чем угодно, даже поджигателем, как это доказывается грамотою, которую я нашел в Погорелом Городище — городе, который он сжег (в наказание за что-то), подобно проконсулам Национального Конвента.

Я намерен также вернуться и к Шуйскому. Он представляет в истории странную смесь смелости, изворотливости и силы характера. Слуга Годунова, он одним из первых бояр переходит на сторону Дмитрия. Он первый вступает в заговор и он же, заметьте, сам берется выполнить всё это дело, кричит, обвиняет, из предводителей становится рядовым воином. Он готов погибнуть, Дмитрий милует его уже на лобном месте, ссылает и с тем необдуманным великодушием, которое отличало этого милого авантюриста, снова возвращает ко двору и осыпает дарами и почестями. Что же делает Шуйский, чуть было не попавший под топор и на плаху? Он спешит создать новый заговор, успевает в этом, заставляет себя избрать царем и падает — и в своем падении сохраняет больше достоинства и силы духа, нежели в продолжение всей своей жизни.

В Дмитрии много общего с Генрихом IV. Подобно ему он храбр, великодушен и хвастлив, подобно ему равнодушен к религии — оба они из политических соображений отрекаются от своей веры, оба любят удовольствия и войну, оба увлекаются несбыточными замыслами, оба являются жертвами заговоров... Но у Генриха IV не было на совести Ксении — правда, это ужасное обвинение не доказано, и я лично считаю своей священной обязанностью ему не верить.

Грибоедов критиковал мое изображение Иова — патриарх, действительно, был человеком большого ума, я же по рассеянности сделал из него дурака.

Создавая моего Годунова, я размышлял о трагедии — и если бы вздумал написать предисловие, то вызвал бы скандал — это, может быть, наименее понятый жанр. Законы его старались обосновать на правдоподобии, а оно-то именно и исключается самой сущностью драмы; не говоря уже о времени, месте я проч., какое, черт возьми, правдоподобие может быть в зале, разделенной на две части, из коих одна занята 2000 человек, будто бы невидимых для тех, которые находятся на подмостках?

2). Язык. Например, у Лагарпа Филоктет, выслушав тираду Пирра, говорит на чистом французском языке: «Увы, я слышу сладкие звуки греческой речи». Не есть ли всё это условное неправдоподобие? Истинные гении трагедии заботились всегда исключительно о правдоподобии характеров и положений. Посмотрите, как смело Корнель поступил в «Сиде»: «А, вам угодно соблюдать правило о 24 часах? Извольте». И тут же он нагромождает событий на 4 месяца. Нет ничего смешнее мелких изменений общепринятых правил. Альфиери глубоко чувствовал, как смешны речи в сторону, он их уничтожает, но зато удлиняет монологи. Какое ребячество!

Письмо мое вышло гораздо длиннее, чем я хотел. Прошу вас, сохраните его, так как оно мне понадобится, если черт меня попутает написать предисловие.

30 января 1829. (Франц.)

 

Примечания

1. НАБРОСКИ ПРЕДИСЛОВИЯ К «БОРИСУ ГОДУНОВУ»

Черновые наброски предполагавшегося предисловия к изданию «Бориса Годунова». Первый набросок написан в форме письма к Н.Н. Раевскому, причем Пушкин переработал и дополнил свое черновое письмо к нему, написанное во второй половине июля 1825 г. (см. т. X). Набросок датирован 30 января 1829 г. Остальные наброски писаны в 1830 г., когда вопрос об издании трагедии был уже решен. Мелкие заметки см. выше («Из ранних редакций»). Опубликованы в 1855 г., кроме 4-го, появившегося в печати только в 1884 г.

1. «... le dernier tome de Karamzine» <Последний том Карамзина. (Франц.)>. Том XI «Истории государства Российского», содержащий историю царствования Бориса Годунова и Лжедмитрия.

2. «... la cousine de M-me Lubomirska » <Кузина Любомирской(Франц.)>. Вероятно, Каролина Собаньская (1794—1885), с которой Пушкин встречался в Петербурге в 1828 г. См. стихотворение «Что в имени тебе моем».

3. Гаврила Пушкин — Гавриил Григорьевич (ум. в 1638 г.), деятель Смутного времени.

4. Погорелое городище —посад в Тверской губернии, где Пушкин бывал во время своей поездки в Малинники (1828).

5. «Je compte revenir aussi sur Шуйский » <Рассчитываю вернуться к Шуйскому. (Франц.)>. Закончив «Бориса Годунова», Пушкин предполагал написать драматические произведения «Дмитрий и Марина» (название сохранилось в списке драматических замыслов) и «Василий Шуйский» (по воспоминаниям С. Шевырева).

6. C'est une ?uvre de bonne foi -- слегка измененные начальные слова «Опытов» Монтеня (C’est ici un livre de bonne foi, lecteur <Это честная книга, читатель>).

7. «В числе моих слушателей одного недоставало...» Пушкин говорит о Карамзине.

8. «Аргивяне» — трагедия В. Кюхельбекера.

9. «А. Жандр в отрывке своей прекрасной трагедии...» Из трагедии Жандра «Венцеслав» было напечатано только первое действие в альманахе «Талия», 1825 г.