<...> существовало ли бытовое поведение декабриста, отличающее его не только от реакционеров и “гасильников”, но и от массы современных ему либеральных и образованных дворян? Изучение материалов эпохи позволяет ответить на этот вопрос положительно. <...> Так, еще не вдаваясь в чтение комментариев, мы ощущаем Чацкого как декабриста. Однако Чацкий ведь на показан нам на заседании “секретнейшего союза” — мы видим его в бытовом окружении, в московском барском доме. Несколько фраз в монологах Чацкого, характеризующих его как врага рабства и невежества, конечно, существенны для нашего толкования, но не менее важна его манера держать себя и говорить. Именно по поведению Чацкого в доме Фамусовых, по его отказу от определенного типа бытового поведения:

У покровителей зевать на потолок

Явиться помолчать, пошаркать, пообедать,

Подставить стул, подать платок... —

он безошибочно определяется Фамусовым как “опасный человек”. Многочисленные документы отражают различные стороны бытового поведения дворянского революционера и позволяют говорить о декабристе не только как о носителе той или иной политической программы, но и как об определенном культурно-историческом и психологическом типе. <...>

Конечно, каждый из декабристов был живым человеком и в определенном смысле вел себя неповторимым образом: Рылеев в быту не похож на Пестеля, Орлов — на Н. Тургенева или Чаадаева. Такое соображение не может, однако, быть основанием для сомнений в правомерности постановки нашей задачи. <...> Без изучения историко-психологических механизмов человеческих поступков мы неизбежно будем оставаться во власти весьма схематичных представлений. Кроме того, именно то, что исторические закономерности реализуют себя не прямо, а через посредство психологических механизмов человека, само по себе есть важнейший механизм истории, поскольку избавляет ее от фатальной предсказуемости, без чего весь исторический процесс был бы полностью избыточен.

*   *   *

Декабристы в первую очередь были людьми действия. В этом сказались и их общественно-политическая установка на практическое изменение политического быта России, и личный опыт большинства из них как боевых офицеров, выросших в эпоху общеевропейских войн и ценивших смелость, энергию, предприимчивость, твердость, упорство не меньше, чем умение составить тот или иной программный документ или провести теоретический диспут. <...>

В этом смысле представляется вполне оправданным то, что мы <...> выделим для рассмотрения лишь один аспект — поведение декабриста, его поступки, а не внутренний мир эмоций. <...>

***

Значение декабристов в истории  русской общественной жизни не исчерпывается теми сторонами их деятельности, которые до сих пор в наибольшей мере привлекали внимание исследователей: выработкой общественно-политических программ и концепций, размышлениями в области тактики революционной борьбы, участием в литературной борьбе, художественным и критическим творчеством. К перечисленным (и многим другим, рассматривавшимся в обширной научной литературе) вопросам следует добавить один, до сих пор остававшийся в тени: декабристы проявили значительную творческую энергию в создании особого типа русского человека, резко отличного по своему поведению от всего, что знала предшествующая история. В этом смысле они выступили как подлинные новаторы. <...> Идейно-политическое движение дворянской революционности породило  и специфические черты человеческого характера, особый тип поведения. <...>

***

Трудно назвать эпоху русской жизни, в которую устная речь: разговоры, дружеские речи, беседы, проповеди, гневные филиппики — играла бы такую роль. От момента зарождения движения, которое Пушкин метко определил как “дружеские споры” “между Лафитом и Клико”, до трагических выступлений перед Следственным комитетом декабристы поражают своей “разговорчивостью”, стремление к словесному закреплению своих чувств и мыслей. Пушкин имел основание так охарактеризовать собрание “Союза благоденствия”:

Витийством резким знамениты,

Сбирались члены сей семьи...

Это давало возможность — с позиций более поздних норм и представлений — обвинять декабристов во фразерстве и замене дел словами. Не только “нигилисты”-шестидесятники, но и ближайшие современники, порой во многом разделявшие идеи декабристов, склонны были высказываться в этом духе. Чацкий с позиций декабризма, как показала М.В. Нечкина, упрекает Репетилова в пустословии и фразерстве. Но он и сам не уберегся от такого упрека со стороны Пушкина: “Все, что говорит он — очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека — с первого взгляду знать, с кем имеешь дело...” <...>

Было бы, однако, решительным заблуждением — следствием переноса на эпоху декабристов норм, почерпнутых из других исторических периодов, — видеть в особом значении “витийства резкого” лишь слабую сторону декабризма и судить их тем судом, каким Чернышевский судил героев Тургенева. <...>

Современники выделяли не только “разговорчивость декабристов — они подчеркивали также резкость и прямоту их суждений, безапелляционность приговоров, “неприличную”, с точки зрения светских норм, тенденцию называть вещи своими именами, избегая эвфемистических условностей светских формулировок, их постоянное стремление высказывать без обиняков свое мнение, не признавая утвержденного обычаем ритуала и иерархии светского речевого поведения. Такой резкостью и нарочитым игнорированием “речевого приличия” прославился Николай Тургенев. Подчеркнутые несветскость и “бестактность” речевого поведения определялись в близких к декабристам кругах как “спартанское” или “римское” и противопоставлялись отрицательно оцениваемому “французскому”.

Темы, которые в светской беседе были запретными или вводились эвфемистически (например, вопросы помещичьей власти, служебного протекционизма и пр.), становились предметом прямого обсуждения. Дело в том, что поведение образованного, европеизированного дворянского общества александровской эпохи было принципиально двойственным. В сфере идей и “идеологической речи” усвоены были нормы европейской культуры, выросшей на почве просветительства XVIII  в. Сфера практического поведения, связанная с обычаями, бытом, реальными условиями помещичьего хозяйства, реальными обстоятельствами службы, выпадала из области “идеологического осмысления”, с точки зрения которого она “как бы не существовала”. Естественно, в речевой деятельности она связывалась с устной, разговорной стихией <...>

Именно такая плюралистичность поведения, возможность выбора стилей поведения в зависимости от ситуации, двойственность, заключавшаяся в разграничении практического и идеологического, характеризовала русского передового человека начала XIX в. И она же отличала его от дворянского революционера (вопрос этот весьма существен, поскольку нетрудно отделить тип поведения Скотинина от облика Рылеева, но значительно содержательнее противопоставить Рылеева Дельвигу или Николая Тургенева его брату Александру).

Декабрист своим поведением отменял иерархичность и стилевое многообразие поступка. Прежде всего отменялось различие между устной и письменной речью: высокая упорядоченность, политическая терминологичность, синтаксическая завершенность письменной речи переносились в устное употребление. Фамусов имел основание сказать, что Чацкий “говорит как пишет”. В данном случае это не только поговорка: речь Чацкого резко отличается от слов других персонажей именно своей книжностью. Он говорит как пишет, поскольку видит мир в его идеологических, а не бытовых проявлениях. <...>