«Озирать всю громадно несущуюся жизнь,  озирать  сквозь

видный миру смех и невидные,  неведомые ему слёзы.»

Н. Гоголь

 

Говорить об этой удивительной, ни на что непохожей пьесе хочется с такой же живостью,  лёгкостью и простотой, с которой она написана. И потому начну с ходу, без обязательного вступления, с того, что скорее всего поражает и бросается в глаза. А именно — с языка, которым восхищались все,  от Пушкина до Гончарова и далее.  Говорили,  что  он один, без учёта всех прочих достоинств комедии,  мог бы составить славу автору. Белинский чудесно написал, что «каждое слово Грибоедова дышало комической жизнью».  Язык  «Горя» — тот необходимый комический фон,  та необходимая оболочка,  без которой комедия утратила  бы  форму,  упругость. Позднее, кроме восторгов, были высказаны неожиданные, серьёзные и чрезвычайно интересные замечания.  Тынянов заметил о Наталье  Дмитриевне: «Язык её — оно из открытий Грибоедова,  предваряющий язык прозы ХХ века:

Мой ангел, жизнь моя,

Бесценный, душечка,

Попошь, что так уныло?

(Целует мужа в лоб)

Признайся, весело у Фамусовых было?

Но оставим  временно разговор о языке и обратимся к главному лицу драмы — Чацкому.  Гончаров назвал его «пятьдесят третьей... загадочной картой в  колоде».  Всякий на свой лад трактовал этот образ.  Одни утверждали, что он «умнее всех прочих лиц»,  другие — «Чацкий совсем неумный человек.» К нашей теме это имеет самое прямое отношение.  Белинский, например,  не увидев между Грибоедовым и Чацким «дистанции огромного размера»,  принял его за носителя авторского слова и сделал вывод о слабости и художественной несостоятельности комедии:  «Смешна,  но не в  пользу автора». Он решил,  что комичность Чацкого — случайный конфуз,  а не запрограммированный сюжетный ход.

Говоря о комичности, следует  разделить комичность характера , т.е. психологический комизм, и комичность положения.     Последняя создается  Грибоедовым способом для того времени странным и, следовательно,  в особенности достойным внимания. Ситуация  становится возможна благодаря  разрушению  классического  любовного  треугольника. Интрига любовная в «ГОУ» — миражная интрига (что привычнее находить  в «Ревизоре» или в «Банкруте»,  но никак не в грибоедовской драме),  ибо Софья и Молчалин оказываются  мнимыми  возлюбленными,  соответственно, Чацкий с Молчалиным — мнимыми соперниками, а Софья — «обманутой обманщицей». Главный же момент,  связанный с комичностью Чацкого, — это конец 3 акта,  который Тынянов назвал «центральной сценой,  являющейся и самой смелой новизной во всей новой для театра и литературы пьесе». Эту сцену нельзя отнести отдельно ни к комедии положения,  ни к комедии характеров, которые представлены в синтезе. В этом эпизоде   Чацкий, во-первых, мечет бисер перед свиньями, что собственно, он делает на протяжении всего действия пьесы, и во-вторых, попадает в дурацкое положение вещающего в пустоту.  («Все в вальсе кружатся с величайшим усердием...»)     «Центр комедии,  — пишет Тынянов, — в комичности положения самого Чацкого, и здесь комичность является средством трагического, а комедия — видом трагедии».  Так на уровне драматургического ставится философская проблема (о соотношении трагического и  комического),  о  зыбкости границ между трагическим и комическим,  над которой будут биться и Гоголь, и Достоевский,  и Чехов.  Осмелюсь предположить даже, что «ГОУ» — первая русская трагикомедия. И в этом смысле она может быть соотнесена с «Мизантропом» с одного боку, и с чеховскими пьесами — с другого.

Вопрос о донкихотстве Чацкого  поставлен давно. К примеру, Белинский и Григорьев страшно горячились — один,  доказывая,  что Чацкий  — Дон-Кихот, другой — что это «дикое мнение».  Между тем я уверена,  что Грибоедов писал в Чацком никого иного,  кроме как Дон-Кихота.  Возможно, не  прямо  (поскольку нигде, кажется,  он не указывает на связь этих персонажей и не проводит аналогий), а косвенно, подсознательно — вне сомнений. При этом  учитываем,  первое — отношение Грибоедова  к декабристскому движению; второе — Чацкий — странствующий рыцарь,  которого все считают сумасшедшим, у  которого  есть  дама сердца,   которую он считает воплощением чистоты и очарования. Чацкий — герой страдательный. Он и нелеп, и возвышенно прекрасен.  И кстати, сюда пришлись бы слова сказавшего: «От великого до смешного — один шаг».  И как не вспомнить тут князя Льва Николаевича Мышкина,  как обойти «смешного человека». А не будь этой нелепости Чацкого,  драма бы немедленно усохла, стала бы плоской и скучной. Но не один Чацкий  подвергается этой участи. Смешон Молчалин, с наивным бесстыдством разоблачающий себя в рассказе о том,  как  завещал  ему  отец «угождать всем людям без изъятия».  Смешна Софья, попавшая в плен сентиментального мироощущения, со своей банальной любовью к пошлому Молчалину:

Возьмёт он руку, к сердцу жмёт,

Из глубины души вздохнёт;

Ни слова вольного, и так вся ночь проходит

Рука с рукой, и глаз с меня не сводит.

На это признание Лизанька отвечает ей неудержимым  хохотом.  После  Чацкого Лиза, пожалуй, — самое любопытное лицо в пьесе. Все смешны в комедии, и каждый, главным образом, потому, что не осознает собственной смехотворности. И лишь одна Лизанька не комична, а как-то необыкновенно легко и здраво весела.  Местами кажется,  что она сознательно иронизирует.  Белинский отмечал, что Лиза, говорящая Молчалину: «сказать, сударь, у вас огромная опека»,  — «отвечает эпиграммою,  которая сделала бы честь самому Чацкому». Вообще, она ведёт себя как-то совсем несоответственно своему положению и не только с Софьей, которой приходится и помощницей и сообщницей в качестве субретки, но и с Фамусовым, которого смеет и поучать, и увещевать, над которым даже подшучивает.  Лиза первая заводит разговор о Чацком  и упрекает Софью в измене.  Лиза говорит Чацкому  странные для неё  по глубине и серьёзности слова:  «Что, сударь,  плачетесь?  Живите-ка  смеясь». И именно  в её уста вкладывается невзначай оброненная фраза «грех не беда, молва не хороша», которая в контексте драмы обретает провидческий смысл. Из этого можно предположить,  что фигура Лизаньки — сродни мудрому шекспировскому шуту.  Впрочем, не одна она не по рангу остроумна. Острят и Фамусов, и Скалозуб, и Репетилов, и Загорецкий. Все они являются как бы отображениями Чацкого.  Искажающее изображение работает на редукцию, снижение образа Чацкого. Через систему расстановки и сопоставления персонажей Грибоедов  заявляет о своём отношении к делу. Ведь средства, которыми можно выразить свою позицию,  в пьесе весьма и весьма скупы.  Ирония — одно из немногих, но мощных орудий.

Каждое зеркало веселится и дразнится по-своему,  у каждого своя рожа, своя гримаса.  Смеховое богатство комедии несметно.  Здесь  есть всё: от  простой  шутки  до едкого сарказма монологов Чацкого.  Даже Молчалин скрыто ироничен, когда со снисходительно-покровительственной интонацией спрашивает  у Чацкого:  «Вам не дались чины?» Ирония проскальзывает даже на уровне списка действующих лиц,  в смысловых фамилиях,  в  Хрюминых, Тугоуховских. Не случайны  и  избыточные имена Скалозуба и Загорецкого. Имя, повторенное в отчестве (Антон Антонович, Сергей Сергеевич), даёт как бы  усиление.  Скалозуб  получается дважды Скалозуб,  Загорецкий — дважды Загорецкий.     Ошибкой было бы считать,  что мы имеем дело с одной комедией. Комедий здесь множество,  и одна другой хлёстче. Ещё Гончаров замечал, что «две комедии  как будто вложены одна в другую...». Любовный треугольник претерпевает метаморфозу,  традиционные связи героев рвутся. Чацкий оказывается один против всех.  Комедия любовная превращается в комедию политическую. Сатира на «общество и нравы» — «другая живая,  бойкая комедия,» — пишет автор «Мильона терзаний». Вообще вся пьеса строится по принципу матрёшки.  Нельзя не согласиться с мнением  Гончарова  о  том,  что «каждая группа образует свою отдельную комедию». И действительно, и Горичевы, и Хрюмины, и Тугоуховские и многие прочие могли бы стать в основу сюжета. С другой стороны, такое разделение достаточно условно, нет ни его, ни приоритета какой-либо из комедий. А те две, которые явно вырисовываются (политическая и любовная),  пребывают в симбиозе, представляя собой сплав, скрепляющим составом которого является Софья.     В этом  сплаве  микро- и макрокомедий никто не избежал «казни комизмом» (Григорьев). Всякий имеет право на смех, и смех имеет право на всякого. И  каждый  осмеян,  и нет того,  кто смеётся последним.  А за «видным миру смехом» неведомо начинает ощущаться смех невидимый и незримый. И проступает, и мерцает горькая улыбка Грибоедова.