Е.А. ЯБЛОКОВ. ОБРАЗНАЯ СИСТЕМА РАССКАЗА И. БАБЕЛЯ "НАЧАЛЬНИК КОНЗАПАСА"

...совершенно отчетливо: вороные, рыжие, золотистые, караковые, чалые, белые люди - по-видимому, люди.

Е. Замятин. Мы

И. Бабель

НАЧАЛЬНИК КОНЗАПАСА

 

На деревне стон стоит. Конница травит хлеб и меняет лошадей. Взамен приставших кляч кавалеристы забирают рабочую скотину. Бранить тут некого. Без лошади нет армии.

Но крестьянам не легче от этого сознания. Крестьяне неотступно толпятся у здания штаба.

Они тащат на веревках упирающихся, скользящих от слабости одров. Лишенные кормильцев, мужики, чувствуя в себе прилив горькой храбрости и зная, что храбрости ненадолго хватит, спешат безо всякой надежды надерзить начальству, богу и своей жалкой доле.

Начальник штаба Ж. в полной форме стоит на крыльце. Прикрыв воспаленные веки, он с видимым вниманием слушает мужичьи жалобы. Но внимание его не более как прием. Как всякий вышколенный и переутомившийся работник, он умеет в пустые минуты существования полностью прекратить мозговую работу. В эти немногие минуты блаженного бессмыслия начальник нашего штаба встряхивает изношенную машину.

Так и на этот раз с мужиками.

Под успокоительный аккомпанемент их бессвязного и отчаянного гула Ж. следит со стороны за той мягкой толкотней в мозгу, которая предвещает чистоту и энергию мысли. Дождавшись нужного перебоя, он ухватывает последнюю мужичью слезу, начальственно огрызается и уходит к себе в штаб работать.

На этот раз и огрызнуться не пришлось. На огненном англо-арабе подскакал к крыльцу Дьяков, бывший цирковой атлет, а ныне начальник конского запаса - краснорожий, седоусый, в черном плаще и с серебряными лампасами вдоль красных шаровар.

- Честным стервам игуменье благословенье! - прокричал он, осаживая коня на карьере, и в то же мгновенье к нему под стремя подвалилась облезлая лошаденка, одна из обмененных казаками.

- Вон, товарищ начальник, - завопил мужик, хлопая себя по штанам, - вон чего ваш брат дает нашему брату... Видал, чего дают? Хозяйствуй на ей...

- А за этого коня, - раздельно и веско начал тогда Дьяков, - за этого коня, почтенный друг, ты в полном своем праве получить в конском запасе пятнадцать тысяч рублей, а ежели этот конь был бы повеселее, то в ефтим случае ты получил бы, желанный друг, в конском запасе двадцать тысяч рублей. Но, однако, что конь упал, - это не хвакт. Ежели конь упал и подымается, то это - конь; ежели он, обратно сказать, не подымается, тогда это не конь. Но, между прочим, эта справная кобылка у меня подымется...

- О господи, мамуня же ты моя всемилостивая! - взмахнул руками мужик. - Где ей, сироте, подняться... Она, сирота, подохнет...

- Обижаешь коня, кум, - с глубоким убеждением ответил Дьяков, - прямо-таки богохульствуешь, кум, - и он ловко снял с седла свое статное тело атлета. Расправляя прекрасные ноги, схваченные в коленях ремешком, пышный и ловкий, как на сцене, он двинулся к издыхающему животному. Оно уныло уставилось на Дьякова своим крутым глубоким глазом, слизнуло с его малиновой ладони невидимое какое-то повеление, и тотчас же обессиленная лошадь почувствовала умелую силу, истекавшую от этого седого, цветущего и молодцеватого Ромео. Поводя мордой и скользя подламывающимися ногами, ощущая нетерпеливое и властное щекотание хлыста под брюхом, кляча медленно, внимательно становилась на ноги. И вот все мы увидели, как тонкая кисть в развевающемся рукаве потрепала грязную гриву и хлыст со стоном прильнул к кровоточащим бокам. Дрожа всем телом, кляча стояла на своих на четырех и не сводила с Дьякова собачьих, боязливых, влюбляющихся глаз.

- Значит, что конь, - сказал Дьяков мужику и добавил мягко: - а ты жалился, желанный друг...

Бросив ординарцу поводья, начальник конзапаса взял с маху четыре ступеньки и, взметнув оперным плащом, исчез в здании штаба1.

__________

Среди текстов, составивших впоследствии "Конармию", рассказ "Начальник конзапаса" (далее - "НК") был опубликован одним из первых2, причем сначала назывался "Дьяков" (о смысле окончательного заглавия речь пойдет ниже). В настоящей статье он анализируется "изолированно" от общего содержания цикла; благодаря этому обнаруживаются проблемы и мотивы, существенно отличающие "НК" от прочих рассказов "Конармии" и вместе с тем сближающие с рядом произведений других авторов - как современников Бабеля, так и принадлежавших к более ранним периодам.

Одним из признаков, выделяющих "НК" на общем стилистическом фоне цикла, является относительно слабое "присутствие" героя-рассказчика; по сравнению со сказовым или явно лиризованным повествованием многих текстов "Конармии", в данном случае речь рассказчика кажется более "констатирующей", ориентированной на "регистрацию" наблюдаемого. Внешне рассказ напоминает эксцентричную бытовую зарисовку, анекдот (скорее, в духе черного юмора). Но, как часто бывает, конкретность и "единичность" служит предпосылкой к символизации и притчевости.

В первых трех коротких абзацах наблюдаем резкое укрупнение плана - "скачок" от широкого масштаба к конкретной картине. После этой экспозиции начинается собственно действие, причем повествование основной части неоднородно: в зависимости от "ведущего" персонажа (начальник штаба Ж. - Дьяков), текст делится на две условных части, различающихся неодинаковым отношением повествователя к изображаемому.

Характер начальника штаба не составляет особой загадки: психология интеллигента, хотя и военного, доступна пониманию повествователя и потому выразима. Ж. описан однозначно и "изнутри" - охарактеризован его менталитет. Мы не можем знать, является ли равнодушие основополагающей, конститутивной чертой личности героя или это следствие его крайнего переутомления. Но, как бы то ни было, "общение" Ж. с крестьянами абсолютно не связано с их нуждами - он лишь "встряхивает изношенную машину"3, т. е. дает отдых мозгу. "Механическая" ассоциация вполне закономерна: в качестве кабинетного работника начальник штаба сам олицетворяет "военную машину", подчиняясь сугубо рациональным законам; потому "лошадиный" вопрос, связанный с проблемами жизни и смерти, его не касается. Более того: "бессвязный и отчаянный гул" голосов крестьян (оказавшихся на краю гибели, поскольку лишаются кормильцев) служит для Ж. "успокоительным аккомпанементом" - страдания людей как бы подпитывают его энергией и повышают работоспособность; это придает образу начальника штаба довольно зловещие черты.

Прототипом персонажа явился начштаба шестой дивизии Первой конной К. К. Жолнеркевич, бывший полковник царской армии, с первых дней революции перешедший на сторону Советской власти4. К. Абрагам отмечает, что Жолнеркевич, "находясь в рядах Первой конной армии на командной должности, проявил себя как "трудолюбивый и честный" работник"; причем исследователь, не делая разницы между прототипом и литературным персонажем, словно упрекает автора "Конармии" за "бесфамильность" героя: "Почему этот человек упоминается Бабелем только как "начальник штаба Ж.", остается непонятным. Об этом можно только догадываться"5.

Однако догадаться не так уж трудно: ничего странного нет в том, что "машина" лишена человеческого имени - оно заменено "индексом" (ср., например, серии паровозов - Ш, Щ, Э, Ю и пр.); в этом отношении начальник штаба словно уподоблен "нумерам" из романа Е. Замятина "Мы". Что касается "семантики" инициала, круг ассоциаций тоже неширок: "Ж." - довольно известная в русском языке аббревиатура. Такой квазионим лишь подтверждает, что авторская оценка соответствует высказанному отношению повествователя; доминирующая черта данного персонажа - равнодушие к людям.

Но главным героем "НК", в соответствии с заглавием, является, конечно, Дьяков6. По отношению к нему повествовательная установка существенно меняется: повествователь смотрит на Дьякова в основном "снаружи", хотя это не исключает появления ярких, экспрессивных метафор ("слизнуло с его малиновой ладони невидимое какое-то повеление").

Обратим внимание, что у начальника штаба и начальника конзапаса есть одно общее качество: ни тот ни другой не командуют непосредственно людьми. Задача Ж. - планировать операции, он имеет дело с абстрактными моделями (карты, схемы и т.п.); сфера Дьякова - "иррациональное" бытие (животные). При этом характерно, что в финале Дьяков "исчезает" в том же самом здании, где обычно располагается Ж.

О "Конармии" написано немало, но зачастую дело ограничивается констатацией "амбивалентности" бабелевского мироощущения. Так, в одной из работ читаем: "Крайне просто было бы сказать, что за ярким оперением Дьякова писатель разглядел убогую душу. Но важно другое: как переворачивается ситуация; как меняются местами "высокое" и "низкое"; какое значение получают оттенки и вариации во время этой, казалось бы, игры; как внутренне взаимосвязаны элементы этого конкретно-чувственного зрелищного языка и что обнаруживается на глубине характеров"7. При этом сущность происходящих в рассказе событий искажается - начальник конзапаса характеризуется лишь как "герой-плут": "На глазах читателя Дьяков играет с мужиком Эта игра и составляет основное событие новеллы, кульминацией которой становится "фокус", каким бывший циркач поднимает на ноги издыхающую клячу"8. Исследователь почему-то не задается вопросом - возможно ли в принципе "поднять на ноги" умирающее живое существо с помощью "фокуса". Если в этой ситуации и уместно слово "игра", то отнюдь не в привычном его значении.

Утверждается также, что Дьяков, "самим своим видом" заставив лошаденку подняться, затем "ударил доверчивую доходягу хлыстом"9. По логике исследователя, применение хлыста есть как бы акт предательства - насмешка над покорной жертвой, жестокая демонстрация власти. Однако внимательное чтение убеждает, что движение хлыста не показано как удар и нет образа "злодейского" поступка: "...хлыст со стоном прильнул к кровоточащим бокам". Фактически речь идет об "обоюдном" страдании жертвы и орудия насилия.

Отмечая амбивалентность образа, важно указать конкретные противоположности, находящиеся в единстве. Лишь углубленный анализ позволяет "расслоить" языковую ткань "НК", последовательно обращая внимание на различные смысловые аспекты. Задумываясь над смыслом действий Дьякова, мы неминуемо размышляем о средствах, с помощью которых герой достиг столь поразительного эффекта. И одним из важнейших оказывается вопрос о том, имело ли место вмешательство потусторонней силы или причины события сугубо "земные": перед нами оппозиция "сверхъестественное" (I) - "естественное" (II). Рассматривая поступок Дьякова как сверхъестественный, получаем варианты "сакральное" (1) либо "инфернальное" (2); в "земной" же парадигме "культурное" (3) противопоставляется "природному" (4).

Рассмотрим последовательно эти варианты "сценария" и, соответственно, четыре возможных функции героя.

I. Сверхъественное.

1.

Спаситель ("сакральное").

2.

Начнем с того, что вынесенная Бабелем в заглавие должность героя обретает в свете центрального эпизода расширительное (и весьма масштабное) значение. Дьяков задействует некий таинственный, доступный лишь ему ресурс жизненной силы лошади - "конзапас", которым может распоряжаться в качестве "начальника". Автор ограничивает действие моментом, когда лошадь встает на ноги; гипотетически можно предположить, что она и впрямь возродилась к жизни (ср. слова Иисуса, исцелившего расслабленного: "Встань и ходи" [Мк. 2: 9]), фактически воскресла (ср. приказание: "Лазарь! иди вон!" [Ин. 11: 43]).

Первая же фраза Дьякова: "Честным стервам игуменье благословенье!" - звучит метафорически: буквальное значение слова "стерва" - падаль. Перед героем мужики, приведшие "упирающихся, скользящих от слабости одров", и он как бы приветствует тех и других, подчеркивая общее качество "аудитории" - отсутствие жизненной силы. Крестьяне и лошади равно "мертвы", поэтому "воскресительные" действия, направленные на одно конкретное существо, метафорически распространяются на всех присутствующих, вне зависимости от "видовой" принадлежности.

Упоминание об "игумене" тоже выглядит случайным, однако значение этого греческого слова - "идущий впереди", "ведущий". Таким образом, Дьяков как бы выполняет "ангельскую" миссию, передавая обитателям царства смерти "привет" от некоей высшей силы. Этой роли соответствует и "духовная" фамилия. Слово "дьякон" восходит к греч. "служитель"; в древней христианской церкви диаконы выполняли функцию "ангелов", посредников между епископами и паствой - передавали волю епископов, следя за ее исполнением (и вообще за поведением верующих), при этом выступали защитниками паствы перед епископами10.

Идея отрицания смерти, победы над смертью уподобляет Дьякова Спасителю11. Показательна его "стратегия": сначала убеждает крестьян (как бы проповедует), призывает поверить, упрекает в богохульстве (= неверии в бессмертие), затем в оправдание веры совершает чудо.

3.

Соблазнитель ("инфернальное").

4.

Разумеется, говорить о сакральных коннотациях образа Дьякова можно, лишь абстрагируясь от "профанного" стиля, в свете которого аналогии с Евангелием воспринимаются в основном как кощунственная травестия. Вопрос о подлинности или мнимости "воскрешения" остается в "НК" принципиально нерешаемым; точно так же неясно, "чьим именем" оно совершается. Иначе говоря, перед нами коллизия "чудо vs лжечудо".

Уже то существо (слово "конь" в контексте отсутствует), на котором Дьяков прибывает к штабу, наталкивает на вполне определенные ассоциации. Животное фантастично по "национальной" принадлежности ("англо-араб"), а эпитетом "огненный" характеризуются не только темперамент, но и экстерьер. Герой на красном коне закономерно напоминает одного из апокалиптических всадников: "И вышел другой конь, рыжий: и сидящему на нем было дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга" (Откр. 6: 4).

Сходен и "колорит" самого Дьякова, актуализирующий если не прямо сатанинские, то во всяком случае языческие коннотации: "краснорожий", "красные шаровары", "малиновая ладонь"; и вместе с тем - "черный плащ", "серебряные лампасы", "седоусый", "седой". В мифопоэтическом аспекте можно говорить о соединении солярных и астральных признаков, символики дня и ночи. Из того же ряда - финальное описание, когда герой, "взяв с маху четыре ступеньки" и "взмахнув плащом", как бы улетает от собравшихся.

В "инфернальной" парадигме Дьяков предстает колдуном, который манипулирует дохлой лошадью. Тема "псевдовоскрешения" заставляет вспомнить об антагонисте апостола Петра - легендарном Симоне Волхве (Деян. 8: 9-25). В апокрифических сочинениях первых веков христианства ему приписывается способность летать, воскрешать мертвых12 и заставлять двигаться неодушевленные предметы (статуи и пр.).

II. Естественное.

5.

Фокусник ("культурное").

6.

Равнодушному отношению к крестьянам, которое реализовано в эпизоде с начальником штаба Ж., по-своему соответствуют черты Дьякова, свидетельствующие о его "демонстративности" и тем самым неискренности. Герой не назван прямо фокусником - он "бывший цирковой атлет"; однако переносное значение слова "цирк" (балаган, потеха, обман) неминуемо вносит семантику иллюзорности. Кстати, подчеркнутая "эстетизированность" персонажей "Конармии" была отмечена сразу после выхода книги Бабеля: "Быт у него превратился в декорации, а герои его, по-театральному разодетые и загримированные, столь же условны и отнюдь не психологичны"13.

"Пышный и ловкий, как на сцене", Дьяков наделен не только цирковыми, но и театральными коннотациями. Причем, судя по упоминанию об "оперном плаще", в его "пламенном" образе, видимо, варьируются черты инфернального персонажа "Фауста". Но "демонизм" здесь снижается до лубка.

В аспекте театрально-цирковой темы действия Дьякова кажутся жестокой шуткой, бесчеловечной игрой. Заметим, однако, что герой декларирует вполне благую цель. Заявив, что "справная кобылка подымется", он вовсе не пытается убедить крестьянина, будто лошадь пригодна для хозяйства, а хочет, чтобы тому досталась за нее компенсация на пять тысяч больше: "...ежели этот конь был бы повеселее, то в ефтим случае ты получил бы, желанный друг, в конском запасе двадцать тысяч рублей". Дьяков не только пытается "успокоить" владельца лошади, но фактически действует против ведомства, которым сам руководит (т. е. против самого себя), заставляя его понести больший убыток. Так что в поступке героя причудливо переплетены функции "вредителя" и "помощника".

4. Кентавр ("природное").

Очевидно, что главным фактором, заставившим лошадь подняться, оказалось "личное" воздействие Дьякова, в основе которого - эротическое начало (ср.: "умелая сила, истекавшая от этого седого, цветущего и молодцеватого Ромео"; "собачьи, боязливые, влюбляющиеся глаза"). В этом аспекте слово "конзапас" может обозначать неиссякаемый источник сексуальной энергии, которым обладает герой. Обратим внимание на номинативный парадокс: чтобы доказать, что животное - "конь", Дьяков влияет на него как на существо женского пола (вообще в рассказе наблюдается последовательное употребление "разнополых" существительных: "кляча" - "одер" - "лошаденка" - "конь" - "кобылка" - "конь" - "лошадь" - "кляча" - "конь"14).

Речь идет о "воскресительной" силе любви - эрос оказывается сильнее смерти. В этом плане нельзя не отметить элемент поэтизации Дьякова: упоминание о его "тонкой кисти" разительно отличается от эпитетов вроде "краснорожий" или "оперный плащ". Хотя романтические коннотации не лишены пародийности: так, "умелая сила" героя вызывает ассоциации не столько с Ромео, сколько с Дон-Жуаном (тоже, кстати, оперным персонажем). Да и "любовь" изображена отнюдь не идиллическая - вспомним о такой детали, как хлыст.

Как бы то ни было, Дьяков фактически "уподоблен" лошади, словно принадлежит к одному с ней биологическому виду. В этом смысле он предстает "человеко-конем" - кентавром. Вновь вспоминая о романе "Мы", можно сказать, что противопоставление начальника штаба Ж. и Дьякова варьирует образную систему замятинского произведения, где Зеленая стена разделяет две "расы" - "нумеров" и "кентавров" (ср. эпиграф к настоящей статье).

Кстати, с образом кентавра традиционно связана "воскресительная" тема. Мифический кентавр Хирон был учителем Асклепия - сына Аполлона, которого тот отдал на воспитание Хирону. Асклепий попросил наставника обучить его искусству врачевания и вскоре превзошел Хирона, а также всех смертных - научившись, в частности, воскрешать умерших.

Если для конармейцев и крестьян лошади - существа, вписанные в "социальную" систему (война, труд), и отношение к ним сугубо прагматическое, то Дьяков, в силу его экстравагантности, как бы не от мира сего - потому для него возможно общение с животным на "личностном" уровне. Между прочим, это выводит героя за рамки "человеческой" морали - традиционные представления о добре и зле для него как бы недействительны, и "амбивалентность" получает онтологическое обоснование.

Повторим, что произведенное нами разделение функций - лишь аналитический прием, позволивший хотя бы отчасти объяснить сущность образа Дьякова и раскрыть сложное взаимодействие разнонаправленных "векторов", которое "заставляет" повествователя "НК" воздерживаться от однозначных суждений по поводу этого героя.

В качестве заключения отметим, что для дальнейшего "расширения" художественного смысла "НК" целесообразно было бы рассмотреть данный рассказ в историческом аспекте. Внимание привлекают прежде всего две проблемно-тематических линии.

Во-первых, это коллизия "лжечуда", которая стала актуальной в русской литературе, вероятно, со времен пушкинского "Медного всадника" и в течение XIX-XX вв. реализовалась во множестве сюжетов. Достаточно указать, например, на роман А. Грина "Блистающий мир", увидевший свет практически одновременно с "НК".

Во-вторых, разумеется, следует вспомнить о "лошадиной" теме в русской литературе. Амплитуда здесь также чрезвычайно широка: от классически известных образов у Н. Некрасова ("О погоде"), Ф. Достоевского ("Преступление и наказание", "Братья Карамазовы"), Г. Успенского ("Четверть лошади"), Н. Щедрина ("Коняга") и Л. Толстого ("Холстомер") - до произведений начала XX в. вроде стихотворения В. Маяковского "Хорошее отношение к лошадям" с его афоризмом "каждый из нас по-своему лошадь", романа "Мы", в котором "кентавры"15 противостоят тоталитарному государству, или поэмы В. Хлебникова "Ладомир" (напечатанной в том же 1923 г. в том же журнале "ЛЕФ", что и "НК", но двумя номерами раньше [# 2]), где декларируется "равноправие" людей и лошадей16. Примечательно, кстати, что фамилию Хлебников носит герой бабелевского рассказа под характерным заглавием "История одной лошади", причем этот персонаж предстает фактическим двойником героя-рассказчика: "Хлебников был тихий человек, похожий на меня характером. Нас потрясали одинаковые страсти. Мы оба смотрели на мир, как на луг, по которому ходят женщины и кони"17.

За несколько десятилетий с середины XIX до начала XX в. тема взаимоотношений человека и лошади наполнилась в русской литературе богатым символическим и философским содержанием. В "НК" (как и в ряде других рассказов "Конармии") мы видим развитие этой своеобразной традиции.

Примечания:

 

1 Бабель И. Э. Соч.: В 2 т. М., 1991. Т. 2. С. 15–16.

 

2 ЛЕФ. 1923. № 4.

 

3 Здесь и далее курсив в цитатах – мой.

 

4 Бабель характеризует его в «конармейском» дневнике 1920 г.: «Жолнаркевич – старый служака, точный, работоспособный, без надрыва, энергичный без шума, польские усы, польские тонкие ноги. Штаб – это Жолнаркевич, еще 3 писаря, заматывающихся к ночи» (Бабель И. Э. Соч. Т. 1. С. 370). Отмечен и эпизод, легший в основу «НК»: «На деревне стон, меняют лошадей, дают одров, травят хлеба, забирают скот, жалобы начальнику штаба. Наштадив сидит на лавке – крестьянин захлебывается от негодования, показывает полумертвого одра, которого ему дали взамен хорошей лошади. Приезжает Дьяков, разговор короток, за такую-то лошадь можешь получить 15 тысяч, за такую – 20 тысяч. Ежели поднимется, значит, это лошадь»» (Там же. С. 373, 376).

 

5 Абрагам К. О героях «Конармии» И. Бабеля // Радуга. Киев, 1991. № 11. С. 159.

 

6 Ср. дневниковые заметки Бабеля: «Начальник конского запаса Дьяков – феерическая картина, красные штаны с серебряными лампасами, пояс с насечкой, ставрополец, фигура Аполлона, короткие седые усы, 45 лет, есть сын и племянник, ругань фантастична, привозят из отдела снабжения, разломал стол, но достал. Дьяков, его любит команда, командир у нас геройский, бал атлетом, полуграмотен, теперь “я инспектор кавалерии”, генерал, Дьяков – коммунист, смелый старый буденовец. Встретился с миллионером, дама под ручкой, что, господин Дьяков, не встречался ли я с вами в клубе? Был в 8-ми государствах, выйду на сцену, моргну. / Танцор, гармонист, хитрец, враль, живописнейшая фигура. С трудом читает бумажки, каждый раз теряет их, одолела, говорит, канцелярщина, откажусь, что без меня делать будут, ругань с мужиками, те разинули рты» (Бабель И. Э. Соч. Т. 1. С. 372).

 

7 Белая Г. А., Добренко Е. А., Есаулов И. А. «Конармия» Исаака Бабеля. М., 1993. С. 17.

 

8 Там же. С. 49.

 

9 Там же. С. 17.

 

10 Полный православный богословский энциклопедический словарь. [В 2 т.] М., 1992. Репринтное издание. Т. 1. Стлб. 739.

 

11 Нечто вроде пародии на знаменитое полотно А. Иванова «Явление Христа народу».

 

12 Ср. эпизод «состязания» и посрамления Симона Волхва апостолом Петром, переданный древним церковным историком Егезиппом: «В Риме у одной благородной вдовы, из царского рода, умер в молодых летах сын; и безутешно плакала о нем его матерь; жалевшие ее вспомнили о мужах, явившихся в Риме, о Петре и Симоне волхве, что они воскрешают мертвых; и вот одни призвали к умершему Петра, а другие Симона. На погребение юноши собралось много людей знатных и народа. И сказал святой Петр Симону волхву, величавшемуся пред всем народом своей силой:


– Кто из нас воскресит сего мертвеца, того учение должно быть признано как истинное.
Народ одобрил решение Апостола. Симон же, надеясь на свою волшебную хитрость, обратился к народу:
– Если я воскрешу мертвого, убьете ли вы Петра?
– Живого сожжем пред твоими глазами! – закричал народ.
Приступив к одру умершего, Симон начал свое волшебство и при содействии бесов достиг того, что мертвый двинул своею головою. И тотчас народ начал кричать, что юноша жив, что он воскрес. Святого же Петра не медля хотели вести на сожжение. Апостол же, дав знак рукой, просил помолчать и, когда наступила тишина, сказал:
– Если юноша жив действительно, то пусть он встанет, и говорит, и ходит; пока же этого не увидите, не сомневайтесь, что Симон обольщает вас своим волшебством.
Симон долго ходил кругом одра, призывая бесовскую силу, но безуспешно; тогда он хотел бежать со стыда; народ же задержал его. А святой Петр, истинный чудотворец, воскресивший Тавифу и соделавший многие иные славные чудеса, став вдали, поднял к небу очи и руки, и начал молиться:
– Господи Иисусе Христе, повелевший нам Твоим именем воскрешать мертвых, молю Тебя оживотвори сего юношу, да познают предстоящие здесь, что Ты Бог истинный и нет иного кроме Тебя, живущего и царствующего с Отцом и Святым Духом во веки. Аминь.
После этой молитвы он воззвал к мертвецу:
– Юноша! Встань, тебя исцеляет и воскрешает Господь мой Иисус Христос.
И тотчас мертвый открыл глаза, поднялся и начал ходить и говорить».

 

13 Степанов Н. Новелла Бабеля // И. Э. Бабель. Статьи и материалы. Л., 1928. С. 17.

 

14 Впрочем, подобное явление наблюдаем и в другом, довольно неожиданном аспекте – ср., например, восклицание крестьянина, который обращается как бы к одному субъекту: «О господи, мамуня же ты моя всемилостивая!»

 

15 В «философском» плане они, вероятно, наследники мудрых гуингнмов из романа Д. Свифта «Путешествия Гулливера».

 

16 Хлебников В. Собр. соч.: В 6 т. М., 2002. Т. 3. С. 242.

 

17 Бабель И. Э. Соч. Т. 2. С. 65.